A- A A+



На главную

К странице книги: Мойес Джоджо. После тебя.



Джоджо Мойес

После тебя

Jojo Moyes

AFTER YOU


Copyright © Jojo’s Mojo Limited, 0015

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

All rights reserved


© О. Александрова, перевод, 0015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 0015

Издательство Иностранка®


* * *

Посвящается моей бабушке Бетти Макки



Глава 1

Здоровяк в дальнем углу бара обливается пóтом. Он сидит, подло склонившись над стаканом с двойным виски, и то и дело оглядывается на дверь. В безжалостном электрическом свете его покрытое испариной харя промозгло блестит. Он маскирует прерывистое веяние тяжелыми вздохами и снова возвращается к своему напитку.

– Эй, можно вас?

Я поднимаю зеницы от бокала, кто ревностно вытираю.

– Нельзя ли повторить?

Мне хочется сказать ему, что это не самая хорошая рецепт и выпивка вряд ли поможет. От нее хорошенького понемножку всего-навсего хуже. Но он громадный парень, до закрытия осталось пятнадцать минут, и по правилам нашей компании пишущий эти строки не могу отказать клиенту. Поэтому моя особа подхожу к нему, забираю его оболочка и подношу к глазам. Он кивает на бутылку.

– Двойной, – говорит он, смахивая мясистой рукой испарина с лица.

– Семь фунтов двадцать пенсов, пожалуйста.

Вечер вторника, без четверти одиннадцать, простор действия – ирландский наболевший пивнушка в аэропорту Лондон-Сити под названием «Шемрок и кловер», некоторый имеет такое же касательство к Ирландии, как Махатма Ганди. Бар закрывается вследствие червон минут по прошествии жизнедеятельность последнего самолета, и на данный момент, исключая меня, в этом месте только лишь чинный новобракосочетавшийся личность с ноутбуком, две веселые дамочки за столиком боец двушничек и мужик с двойным «Джемисоном» – пассажиры задерживающихся на сорок минут рейсов SC 107 на Стокгольм и DB 224 на Мюнхен.

Я на боевом посту начиная с полудня, так как у моей сменщицы Карли прихватило брюхо и она отпросилась домой. Вообще-то, я не против. Я спокойно задерживаюсь допоздна. Тихонько мурлыча себя под нос мелодию из «Кельтских свирелей Изумрудного острова», выхлопная труба третий, я подхожу к столику штучка двушник отторчь стаканы у женщин, рассматривающих подборку позитив на телефоне. Судя по несдержанному смеху, обе под хорошим градусом.

– Моя внучка. Пять дней от роду, – сообщает ми высокая блондинка, нет-нет да и ваш покорный слуга наклоняюсь за ее стаканом.

– Прелесть, – улыбаюсь я.

Все младенцы для меня на одно лицо.

– Она живет в Швеции. Я там до этих пор ни разу не была. Как-никак, но все же необходимо повидаться со своей первой внучкой, а?

– Мы обмываем ножки малышки. – (Очередной детонация хохота.) – Может, выпьете с нами за ее здоровье? Ну давайте же! Расслабьтесь примерно на пять минут. Вдвоем нам эту бутылку ни за что не осилить.

– Упс! Нам пора! Пошли, Дор.

Увидев передача на табло, они собирают барахло и нетвердой походкой, что заметно, наверное, только мне, направляются к выходу.

Я убираю их стаканы на барную стойку и зорко оглядываю зальце в поисках грязной посуды.

– Неужели вас в жизни не не хотелось? – Женщина, что пониже, оказывается, вернулась за паспортом.

– Простите?

– После окончания смены проникнуть неразлучно со всеми на посадку. Сесть на самолет. Мне бы согласно правилам хотелось. – Она снова смеется. – Каждый чертов день, всех благ некто неладен!

Я отвечаю им профессиональной улыбкой, способной спрятать который угодно, и поворачиваюсь к барной стойке.


А вокруг сейчас очень закрываются на ночь магазины беспошлинной торговли, опускаются стальные жалюзи, пряча от посторонних око дорогущие сумки и шоколадки «Тоблерон» для экстренных подарков. Мерцают и потихоньку гаснут огни у выходов 0, 0 и 11, направляющих в ночное высота поднебесная последних путешественников. Конголезка Вайолет, местная уборщица, крохотку раскачиваясь при ходьбе и поскрипывая резиновыми подошвами туфель, толкает ми против по сияющему линолеуму свою тележку.

– Вечер добрый, дорогуша.

– Вечер добрый, Вайолет.

– Милочка, не дело засиживаться тогда допоздна. Тебе надлежит оказываться в родных местах близко с теми, кого любишь, – всякий единожды речение в слово повторяет она.

– Да нет, в ту же минуту не так контия и поздно, – отдельный крат речь в слово отвечаю я.

Она одобрительно кивает и катит тележку дальше.

Серьезный Молодой Человек с Ноутбуком и Потный Любитель Скотча ушли. Я заканчиваю со стаканами и закрываю кассу, вдвое пересчитывая деньги, чтобы наличные в кассе совпала с пробитыми чеками. Я делаю пометки в гроссбухе, проверяю пивные насосы, отмечаю продукты, требующие дозаказа. И тут случайно обнаруживаю куртку толстяка на барном стуле. Подхожу рядышком и поднимаю зенки на монитор. Ага, в ближайшее время начнется приземление на рейс до Мюнхена, если я, конечно, готова лежать за владельцем куртки. Я снова смотрю на монитор и медленно подхожу к мужскому туалету.

– Эй! Есть кто-нибудь?

Голос, что слышится в ответ, чуть задушенный, с истерическими нотками. Толстяк, низменно склонившись над раковиной, плещет себя в лицо водой. Вид у него – красивей в гроб кладут.

– Что, уже объявили посадку на мой рейс?

– Посадка всего только начинается. У вас сызнова в запасе под масть минут.

Я собираюсь уходить, но что-то меня останавливает. Мужчина буравит меня горящими от волнения бусинками глаз. Затем качает головой.

– Нет, я не могу сие сделать, – говорит он, предостаточно бумажное сударь и вытирает лицо. – Не могу взлететь на борт самолета. – (Я терпеливо жду.) – Мне надо идти на встречу с новым боссом, а я не могу. И я не решился сказать ему, что боюсь самолетов. – Он покачал головой. – Ужасно боюсь.

Я закрыла за собой дверь.

– А в чем заключается ваша новая работа?

– Э-э-э… – моргает он. – Автозапчасти. Я новый старший директор по запчастям для тормозов в «Хант моторс».

– Похоже, классная работа. Значит, у вас есть… тормоза.

– Я уже сыздавна в этом деле. – Он с усилием сглатывает. – Вот почему автор не хочу выгореть в огненном шаре. Я реально не хочу обгореть в парящем в воздухе огненном шаре.

Меня беспричинно и подмывает сообщить ему, что это будет скорее падающий, чем парящий в воздухе пылкий шар, но я уместно прикусываю язык. Он снова споласкивает водою лицо, и я подаю ему уже одно бумажное полотенце.

– Благодарю. – Он опять неровно вздыхает и выпрямляется, безоговорочно пытаясь одолжить себя в руки. – Спорим, вам еще не доводилось видеть, ради пубертатный деревня вел себя как форменный идиот, да?

– По четыре раза на дню. – (Его крошечные глазки становятся отнюдь круглыми.) – По четыре раза на дню ми надобно вынуждать кого-нибудь из мужского туалета. А причина у всех одна: трепет летать. – (Он удивленно моргает.) – Но, видите ли, как я не устаю повторять, ни один самолет, вылетевший из этого аэропорта, еще ни разу не потерпел крушения.

От неожиданности парень пусть даже втягивает шею в воротничок рубашки.

– Да неужели?

– Ни один.

– И даже никакой… самой маленькой аварии на взлетной полосе?

Я решительно качаю головой:

– На самом деле тогда скукота зеленая. Люди улетают по своим делам и через пару дней возвращаются. – Я спиной пытаюсь выявить дверь. К вечеру в этих уборных амбре ой-ей-ей. – Да и вообще, собственнолично мы считаю, что с вами могут произойти принадлежности и похуже этого.

– Ну, полагаю, вы правы. – Он обдумывает мои трепотня и осторожно косится на меня. – Значит, четверка раза на дню, так?

– Иногда пусть даже чаще. А теперь, с вашего позволения, мне действительно минута назад. А то, не дай бог, решат, будто бы автор кое-что зачастила в мужскую уборную. – (Он улыбается, и я вижу, каким дьявол может состоять при других обстоятельствах. Энергичный человек. Жизнерадостный человек. Человек, пять директивный поставками импортных автозапчастей.) – Знаете, мне кажется, уже объявили посадку на ваш рейс.

– Так вы считаете, со мной постоянно хорош в порядке.

– С вами по сию пору короче в порядке. Это очень безопасная авиалиния. Считайте, что вы без труда вычеркнули из жизни пару часов. Смотрите, SK 091 приземлился отлично минут назад. И когда ваша сестра пойдете к нужному вы выходу, то непременно встретите стюардов и стюардесс с прибывшего борта. Вот увидите, они будут не зная забот грохотать и болтать, так-таки для них планирование на самолете – все равно что-нибудь командировка на автобусе. Некоторые из них делают по два, три, четверка рейса в день. Они ведь не полные идиоты. Если бы было небезопасно, стали бы они рисковать, а?

– Все равно в чем дело? поход на автобусе, – повторяет возлюбленный за мной.

– Только незначительно больше безопасная.

– Это уж точно. – Он поднимает брови. – На дороге невпроворот придурков. – Я киваю, а он поправляет галстук. – И это классная работа.

– Стыд и позор, коли ваш брат упустите ее ради таковский ерунды. Главное – содеять стержневой шаг, а потом вам привыкнете.

– Очень может быть. Благодарю вас…

– Луиза, – подсказываю я.

– Благодарю вас, Луиза. Вы очень добрая девушка. – Он вопросительно смотрит на меня. – А как насчет того… так чтобы ваша милость согласились… небрежно со мной выпить?

– Я слышу, объявляют посадку на ваш рейс, сэр. – Я открываю дверь, пропуская его вперед.

Он кивает и, в надежде укрыть неловкость, с шумом хлопает себя по карманам:

– Все верно. Конечно. Ну… пишущий эти строки пошел.

– И не забывайте о тормозах.

А буквально сквозь двум минуты потом его ухода я обнаружила, что он заблевал третью кабинку.


Домой моя персона возвращаюсь в четверть второго. Стараясь не смотреть на свое отблеск в зеркале лифта, я вхожу в притихшую квартиру. Переодеваюсь в пижамные шаровары и толстовку с капюшоном, открываю холодильник, достаю бутылку белого вина, наливаю в бокал. Вино такое кислое, что больно губам. Изучив этикетку, я понимаю, что забыла заткнуть бутылку пробкой, но затем решаю особняком не заморачиваться по этому поводу и с бокалом в руке плюхаюсь в кресло.

На каминной доске двум открытки. Одна – пожелание с днем рождения от родителей. «Лучшие пожелания» от мамы для меня аккуратно складень острый. Вторая открыточка от сестры. Сестра сообщает, что собирается пожаловать с Томасом на уик-энд. Открытка шестимесячной давности. На автоответчике неуд сообщения. Одно от дантиста, другое – нет.

Привет, Луиза. Это Джаред. Мы встречались в «Грязной утке». Ну, мы с тобой тут-то снова перепихнулись. (Сдавленный бестактный смешок.) Это было… ужели твоя милость понимаешь… В общем, мне понравилось. Как насчет того, с намерением повторить? У тебя принимать мои координаты.

Когда в бутылке ни аза не остается, я прикидываю, не сбегать ли за новой, но очень не хочется сходить из дому. Не хочется в очередной однова слушать шуточки Самира из круглосуточного магазинчика касательно мой пристрастия к «Пино гриджио». Да и вообще, не хочется ни с кем разговаривать. Внезапно на меня накатывает смертельная усталость, но при этом ваш покорный слуга таково перевозбуждена, что даже неравно и лягу в постель, то все равняется не усну. Я вдруг вспоминаю о Джареде, в частности о том, что у него странная фасон ногтей. И с чего сие меня предисловий стали нервировать чьи-то странные ногти? Я обвожу глазами голые стены гостиной и неожиданно понимаю, что мне в срочном порядке нужно на свежий воздух. Реально нужно. Я поднимаю в коридоре отверстие и неуверенно карабкаюсь по пожарной лестнице на крышу.

Когда девять месяцев вспять пишущий эти строки появилась в этом доме, риелтор показал ми обстряпанный предыдущими жильцами террасовый садик с тяжелыми кадками для растений и маленькой скамейкой.

«Естественно, торжественно вертоград не может заботиться вашим, – сказал он. – Но только из вашей квартиры как не быть появление на крышу. По-моему, беда аж мило. Вы даже сможете организовывать тогда вечеринки».

Растения давным-давно засохли и погибли. Что ж, я действительно не умею глядеть за вещами. И вот моя особа стою на крыше и смотрю на подмигивающую ми лондонскую тьму. Миллионы людей округ меня живут своей жизнью: едят, ссорятся и так далее. Миллионы жизней, протекающих по одному от моей. Странный неверный мир.

Звуки ночного города пронизывают воздух, мерцают натриевые фонари, ревут моторы, хлопают двери. В нескольких милях к югу слышится отложенный гук полицейского вертолета, обшаривающего лучом прожектора тутошний лес в поисках очередного негодяя. А где-то далече воет сирена. Вечная сирена. «Вы очень аллегро почувствуете себя после этого как дома», – сказал ми оный риелтор. Я чуть было не расхохоталась ему непосредственно в лицо. Как тогда, так и сейчас, городок казался ми чужим и враждебным.

После секундного колебания ваш покорнейший слуга ступаю на карниз, раскинув в сторону руки, как подвыпивший канатоходец. Я иду по бетонному выступу шажком «пятка к носку», а легкий ветерок щекочет волоски на руках. Переехав в эту квартиру, я в трудные минуты жизни по временам решалась отшагать по карнизу по всей квартиры. И в конечной точке громогласно смеялась, глядючи в ночное небо. Вот видишь? Я здесь  – так же живая  – из первых рук на краю. Я делаю то, что ты ми велел!

Это стало моей тайной привычкой. Я, небесная строка города, уютненький вуаль темноты, абсолютная безымянность и осознание того, что здесь сам черт не знает, кто я такая. Я поднимаю голову, буря овевает лицо, внизу слышится чей-то смех, потом – грохот разбившейся бутылки, по дороге змеится колонна машин, бесконечная красная кинофильм габаритных огней, похожая на поток крови. Здесь постоянно плотное движение, не говоря ранее о шуме и сутолоке. Единственные более-менее спокойные часы – наверное, с трех до пяти утра, когда-никогда всегда пьяные ранее завалились в кровать, повара из ресторанов сняли белые фартуки, а в пабах заперли двери. Тишину сих предрассветных часов времена от времени нарушает грохот проезжающих мимо автоцистерн, открывающейся на заре еврейской булочной в будущем по улице и фургончиков развозчиков газет, которые бросают толстые кипы на тротуар. Я в курсе всех малейших движений города, вследствие чего который в этот время моя особа не сплю.

Ну а пока починок пока что гудит. В «Белой лошади» гуляют засидевшиеся потом закрытия хипстеры и жители Ист-Энда, кто-либо неистово ссорится на улице, а на другом конце Лондона городская госпиталь общего профиля принимает больных, раненых и тех, кто с трудом продержался до утра. Но здесь, наверху, принимать исключительно покров и темнота, и где-то за облаками в небе совершает путь Лондон – Пекин фрахтовой стратоплан службы «Федекс», а миллионы путешественников слыхать мистера Любителя Скотча летят встречу неизвестности.

– Восемнадцать месяцев. Целых восемнадцать месяцев. Так когда же однако сие закончится? – бросаю аз многогрешный в темноту. Ну вот, началось. Я чувствую, как во мне сызнова мутной волной вскипает непрошеная злость. Делаю пару шагов вперед, смотря себя под ноги. – Потому что-нибудь сие не похоже на жизнь. Это вообще ни на что не похоже. – Два шага. Еще два. Сегодня пишущий эти строки дойду до угла. – Ты не дал ми чертовой новой жизни, нешто не так? Конечно нет. Ты только сломал мою прежнюю жизнь. Разломал на мелкие кусочки. И что ми ныне вытворять с тем, что осталось? Когда пишущий эти строки начну чувствовать… – Я раскидываю руки, покрытые от холодного воздуха мурашками, и понимаю, что снова начинаю плакать. – Будь твоя милость проклят, Уилл! Будь твоя милость проклят за то, что покинул меня!

Тоска накатывает приливной волной. Мощной, всепоглощающей. И когда ваш покорнейший слуга сейчас готова потонуть в нее с головой, резко ми слышится чей-то голос:

– Не думаю, что вам нужно после этого стоять.

Я поворачиваюсь и вижу у пожарного выхода чье-то бледное личико, распахнутые темные глаза. От неожиданности пишущий эти строки теряю равновесие, ноженьки соскальзывает с карниза, интрузив всей тяжестью кренится в опасную сторону. Сердце падает неизвестно куда вниз, а за ним – и я сама. И потом, аккуратно в ночном кошмаре, я, вовсе невесомая, лечу в темную потеряться ночи, коньки оказываются вне головы, я слышу ушераздирающий крик, возможно, нестандартный собственный…

Треск…

И чернота.

Глава 2

– Как тебя зовут, милая?

На шее фиксирующий воротник.

Чья-то хэнд рассудительно ощупывает мою несчастную голову.

Я жива. Что на самом деле экстремально удивительно.

– Вот так-то. Откройте глаза. А теперь посмотрите на меня. Посмотрите на меня. Вы можете наименовать свое имя?

Я пытаюсь говорить, распахнуть рот, но мой звук следовательно каким-то сдавленным и абсолютно неразборчивым. Наверное, я прикусила язык. Во рту у меня кровь, теплая, с металлическим привкусом. Я не в состоянии пошевельнуться.

– Мы сейчас скажем вам на специальную доску, хорошо? Будет слегка неудобно, но я вколю вы морфин, с тем было отпустило перевозить боль.

Голос мужской элемент важно спокойно, что не имеется сносно ненормального в том, что я лежу, как сломанная кукла, на холодном бетоне, устремив тараньки в сумрачное небо. Мне хочется смеяться. Хочется вбить им, какая нелепица, что я лежу здесь. Но я всего-навсего очередная понтярщица в пижамных штанах, у которой все, кажется, плоско наперекосяк.

Лицо мужской элемент исчезает из поля зрения. Надо мной склоняется дама в светоотражающей куртке, кудрявые темные шерсть затянуты в хвост. Женщина направляет аристократический лучик фонарика стоймя ми в глаза и смотрит на меня с таким бесстрастным интересом, как автор не человек, а неизвестная науке особь.

– Мы можем ее увозить?

Я хочу хоть сколько-нибудь сказать, но меня отвлекает цисталгия в ногах. Господи, говорю я, но не уверена, что произношу сие вслух.

– Зрачки в норме и реагируют. Давление в норме, темп девяносто при норме шестьдесят. Ей повезло, что она упала на тот тент. Интересно, до чего велики перевес совершить посадку на шезлонг?.. Хотя ми не нравятся ушибы. – (Поток холодного воздуха на талии, легкое самоприкосновение прохладных пальцев…) – Внутреннее кровотечение?

– Нужна вторая бригада?

– Не могли бы вам крошечку отойти, сэр? Чуть-чуть назад?

Мужской голос:

– Я вышел перекурить, и она шлепнулась неуклонно на мой чертов балкон. Еще немножко – и свалилась бы на мою чертову голову.

– Значит, вам крупно повезло. А вот ей нет.

– Я до сих пор не могу встать от потрясения. Не так контия сплошь и рядом напрямую с чертова неба на вас падают люди. Посмотрите на мое кресло. Я купил его за восемьсот фунтов в магазине у Конрана… Как думаете, я могу представить за него иск?

Короткая пауза.

– Как вам бросьте угодно, сэр. Я вам смотри что-нибудь скажу. Вы можете пропереть ей отсчет за то, что пришлось отмывать ваш антресоль от крови. И как вам такая идея?

Медик переводит зенки на коллегу. Похоже на путешествие во времени, у меня такое поуже было. Я что, упала с крыши? Очень дубак лицу, и я понимаю, что меня трясет от озноба.

– Сэм, у нее начинается шок…

Где-то внизу отъезжает дверца фургона. Булочник? А затем дощечка подо мной начинает двигаться, и сразу же – больно, больно, больно! – все погружается во тьму.


Вой сирены и синий вихрь. Ох уж сии вечные лондонские сирены! Мы движемся. Отблески неонового света проникают в автомобиль «скорой помощи», исчезают и снова появляются, освещая врасплох запуганный кружок и мужчину в зеленой униформе, который, введя какую-то информацию в телефон, начинает корректировать капельницу над моей головой. Боль уменьшилась – морфин? – но после восстановления мыслительных способностей на меня накатывает грубый ужас. Внутри медлительно раздувается гигантская подшипник безопасности, блокируя всегда остальное.

– Пгостите?

Мужчина сидит, упершись в стенку салона, и слышит меня лишь только со второго раза. Он поворачивается и склоняется потребно мной. От него пахнет лимоном, и он один раз ухабисто выбрит.

– У вас дальше безвыездно хорошо?

– Я зто…

Мужчина наклоняется пониже:

– Простите. Из-за этой сирены сносно не слышно. Мы уже живо будем в больнице. – Он накрывает мою руку своей, аспермичный и теплой, что действует успокаивающе. И внезапно ми становится страшно, что он захочет прибрать руку. – Держитесь. Донна, какое у нас расчетное период прибытия?

Я не могу говорить. Язык распух и не помещается во рту. Мысли расплываются и путаются. Интересно, а я шевелила руками, от случая к случаю меня переносили в машину? Вроде бы ваш покорный слуга поднимала правую руку, так?

– Я зто гарализована? – спрашиваю аз многогрешный шелестящим шепотом.

– Что? – Он практически прижимается ухом к моему лицу.

– Гарализована? Я зто гарализована?

– Парализована? – Мужчина побудь на месте колеблется, продолжая зорко меня изучать, по прошествии времени поворачивается и переводит представление на мои ноги. – Вы можете пошевелить пальцами ног?

Я пытаюсь вспомнить, как правильно приводить в движение ногой. Получается не сразу. Похоже, для этого нужно набежать пуще обычного. Тогда знахарь наклоняется и слегка касается пальцев ноги, как желая напомнить мне, где они находятся.

– Попробуйте сызнова раз. Вот так.

И сразу же обе циркули пронизывает жуткая боль. Судорожный вздох, правильнее всхлип. Мой.

– Вы в порядке. Боль – это хорошо. Ручаться, конечно, не могу, но не думаю, что у вас задет позвоночник. Вы повредили бедро, ну и еще кое-что. – Его глаза прикованы к моим. Глаза у него добрые. Кажется, он понимает, как мне нужны болтология ободрения. Его рука как и прежде лежит через моей. Я никогда снова приблизительно усильно не нуждалась в тепле простого человеческого прикосновения. – Правда. Я практически уверен, что вы не парализованы.

– О, злава бозу, – можно подумать издалека слышу автор особый голос. Глаза наполняются слезами. – Пжалуйста, не одпузкайте беня.

Он придвигает личико нимало невдали к моему:

– Я вас не отпущу.

И я хочу нечто сказать, но его харя расплывается, и меня вновь окутывает чернота.


Уже после ми рассказали, что я, пролетев к устью неуд этажа из пяти, закончила особенный качество спервача на натянутом над балконом тенте, а затем – на плетеном шезлонге с водонепроницаемыми подушками, принадлежащем мистеру Энтони Гардинеру, адвокату в области авторских прав и моему соседу, с которым моя персона ни разу не встречалась. Я сломала бедро, два ребра и ключицу. А еще пара пальца на левой руке и плюсневую кость, которая проткнула кожу и торчала напрямик из ноги, напугав до обморока одного из студентов-медиков. Мои рентгеновские снимки завораживают врачей. У меня в ушах до сих пор стоят стихи пользовавшего меня парамедика: «Никогда не знаешь, что может случиться, в отдельных случаях упадешь с большой высоты». Да, мне безусловно шелом повезло. Они твердят ми сие и ждут, улыбаясь, что я, наверное, отвечу им такой же широкой улыбкой или, возможно, даже если на радостях исполню чечетку. Но я не чувствую себя везучей. Я вообще нуль не чувствую. Я дремлю и просыпаюсь, когда-когда над головой вспыхивают ослепительные огни операционной, а затем опять-таки оказываюсь в тиши палаты. Лицо медсестры. Обрывки разговоров.

Ты видела, какую тина развела бабка из палаты D4?

Ты ведь работаешь в больнице Принцессы Елизаветы, да? Можешь уполномочить им, что мы знаем, как управлять отделением неотложной помощи. Ха-ха-ха-ха-ха!

А теперь, Луиза, отдыхай. Мы обо всем позаботимся. Просто отдыхай.

От морфина неймется спать. Они увеличивают ми дозу, и я радуюсь прохладной струйке забвения.


Я открываю бельма и вижу в ногах кровати маму.

– Она проснулась. Бернард, она проснулась. Как думаешь, нам позвать медсестру?

Она изменила флора волос, отстраненно думаю я. А затем: ой! это же мама. Но ведь мамонька со мной не разговаривает.

– О, слава богу! Слава богу! – Мама дотрагивается до крестика на шее. Этот мание ми о ком-то напоминает, но вот о ком – я не знаю. Она легонько гладит меня по щеке. И по какой-то непонятной причине зенки у меня тотчас же наполняются слезами. – О моя косушка девочка! – Она наклоняется ко мне по всем статьям телом, точно бы желая сокрыть от грядущих опасностей. Я чувствую до боли обычный душок ее духов. – О Лу! – Она вытирает ми драгоценности бумажным платком. Я не в силах пошевелить рукой. – Когда ми позвонили, я до смерти испугалась. Тебе ахти больно? Ты что-нибудь хочешь? Что я могу для тебя сделать? – Она так тараторит, что я не успеваю засадить ни слова. – Мы сразу приехали, как только узнали. Трина присматривает за дедушкой. Он посылает тебе привет. Он типа попросту издает какие-то звуки, ну ты понимаешь, но мы-то знаем, что он хочет сказать. О моя девочка, как, про только святого, ты попала в такую передрягу? И о чем, в угоду лишь святого, ты только думала? – Похоже, она вовсе не ждет от меня ответа. Все, что мне приходится делать, – это спокойно лежать. Мама вытирает зеницы сначала себе, затем мне. – Ты все единаче моя девочка. И я не пережила бы, если бы с тобой что-нибудь случилось, а мы бы по старинке не… Ну, ты понимаешь.

– Нгет… – Я давлюсь словами. Язык заплетается. Точно у пьяной. – Нгет, я не гхотела…

– Я знаю. Лу, ты поступила беспричинно жестоко. Я не могла…

– Не сейчас, милая, хорошо? – трогает ее за плечо папа.

Мама замолкает. Отворачивается и смотрит в пустоту пизда собой, по прошествии времени беретка меня за руку:

– Когда нам позвонили… Ох! Я испугалась, что ты… – Она снова хлюпает носом, прижимая попона к губам. – Бернард, популярность богу, что она в порядке!

– Конечно в порядке. Она сделана из резины, эта крошка. Да?

Очертания папиной фигуры расплываются преддверие глазами. Последний присест да мы с тобой говорили с ним по телефону двушничек месяца назад, но не виделись аж восемнадцать месяцев, а именно со дня мой отъезда. Папа выглядит огромным и очень родным, а еще храбро уставшим.

– Пгостите, – шепчу я. Ничего другого в голову не приходит.

– Да ладно тебе! Мы просто рады, что ты в порядке. Хоть твоя милость и выглядишь так, якобы провела цифра раундов с Майком Тайсоном. Ты здесь возьми хоть единовременно смотрела на себя в зеркало? – (Я качаю головой.) – Помнишь Терри Николлса? Ну того самого, что перелетел при помощи лисапед хуй «Минимартом»? Так вот, буде прибрать усы, ты точь-в-точь как он. И в самом деле… – Папа наклоняется вблизи ко мне. – Раз уж твоя милость хозяйка начала…

– Бернард.

– Завтра автор принесем тебе щипчики. Но в любом случае в следующий раз, эпизодически захочешь полетать, вернее дайте отправимся на какой-нибудь былой человечный аэродром. Прыжки и размахивание руками в твоем случае самоочевидно не работают.

Я пытаюсь улыбнуться.

Теперь они ранее тот и другой наклоняются ко мне. Их озабоченные лица напряжены. Мои родители.

– Бернард, она похудела. Не находишь, что она похудела?

Папа приближает ко мне лицо, и я вижу, что глаза у него на мокром месте. А растянутые в улыбке уста по-своему дрожат.

– Милая, она у нас… просто-напросто красавица. Уж можешь ми поверить. Просто красотка, чертяка побери!

Он сжимает мою руку, поэтому подносит к губам и целует. Сколько себя помню, гора ни разу такого не делал.

Только неотложно пишущий эти строки понимаю, что они решили, будто бы мы умираю, и из моей дойки вырывается печальный всхлип. Я закрываю глаза, дабы остановить жгучие слезы, и чувствую на запястье папину мозолистую руку.

– Мы здесь, родная. Теперь по сию пору в порядке. Все будет хорошо.


Первые двум недели они любой божье табель мотаются на утреннем поезде в Лондон, преодолевая аж полтинник миль, ну а затем сокращают состав посещений до нескольких присест в неделю. Папа получил особое чёткость не ходить на работу, в силу того что в чем дело? мамашенька боится ездить одна. Ведь в Лондоне всякое может случиться. Она беспрестанно сие повторяет, сопровождая близкие фразы опасливыми взглядами на дверь, ровно во всеоружии ножом убивица в плаще с капюшоном был в силах прокрасться за ней в палату. Трина остается дома, с целью глядеть за дедушкой. Мама сообщает ми об этом серия натянутым тоном, из чего моя особа делаю вывод, что сестра, всех благ на то ее воля, возможно, распорядилась бы своим временем до некоторой степени иначе.

Мама привозит домашнюю еду. Она пришла в ужас, увидев мои больняк ланч, поезд которого я аж задним числом долгих и бурных дискуссий таково и не смогли определить. «И в пластиковой упаковке, Бернард. Как в тюрьме!» – свысока фыркнула она, ткнув в непонятное еда вилкой. Теперь мамулечка первый попавшийся с утра до ночи привозит с собой огромные сэндвичи: толстые куски ветчины и сыра на белом хлебе, а также близкие супы в термосе. «Это хотя бы что ли на настоящую еду», – говорит возлюбленная и кормит меня с ложечки, как младенца. Мой язык понемножку приходит в норму, возвращаясь к человеческому размеру. Оказывается, при приземлении пишущий эти строки прокусила его чуть ли не насквозь. Мне говорят, что такое бывает во всем объеме и рядом.

Мне делают двум операции на бедре, моя левая ножка загипсована до колена, а левая рука – до локтя. Кит, одинокий из санитаров, спрашивает разрешения настрочить что-нибудь на моих гипсовых повязках, так как девственно-белый гипс – плохая примета, и радостно расписывает их такими грязными выражениями, что медсестре Эвелин, сын с Филиппин, пред врачебным обходом необходимо запечатывать непристойности пластырем. Когда Кит фартит меня на рентген или процедуры, он потчует меня больничными сплетнями. И хотя автор этих строк как ни в чем не бывало могу быть без страшилок о пациентах, умирающих медленной и мучительной смертью, которых здесь, похоже, видимо-невидимо. Кит обожает подобные истории. Интересно, а что симпатия рассказывает обо мне? Ведь аз многогрешный девушка, которая упала с высоты пятого этажа, но выжила. В больничной иерархии сие жив не буду ставит меня раньше больного с кишечной непроходимостью из палаты C или той тупоголовой девицы, которая неумышленно отрезала себя большенный стержень секатором.

Даже странно, как быстро привыкаешь к больничному распорядку. Я просыпаюсь, принимаю пособничество от людей, которых ранее знаю в лицо, говорю лечащим врачам то, что положено говорить, и начинаю прожидать прихода родителей. Родители выполняют необходимую в палате мелкую работу, а при появлении врачей становятся ново почтительными. Папа в такой мере целый век извиняется за мое неквалифицированность в соответствии с нормой прыгать, что маме надобно лягать его, и довольно чувствительно, в лодыжку.

После окончания врачебного обхода родимая совершает экскурсию по магазинчикам в вестибюле, а по возвращении заторможенно возмущается обилием торговых точек с фастфудом. «Бернард, ты не поверишь! Этот одноногий старик с кардиологии набил неограниченный зевало чизбургером и чипсами».

Папа большей частью сидит на стуле в изножье кровати и читает местную газету. Первую неделю спирт по сию пору пытается отрыть сведения о моем происшествии, а я пытаюсь объяснить ему, что в этой части города пусть даже двойные убийства вряд ли удостоятся упоминания в краткой сводке новостей, но, ввиду на прошлой неделе в Стортфолде первая пластина местной газеты открывалась статьей под заголовком «Тележки из супермаркета оставлены в неположенном месте парковки», а неделей вперед сие было «Школьники удручены состоянием пруда с утками», урезонить папу есть смысл больших трудов.


В пятницу, впоследствии заключительной операции на моем бедре, мамулечка приносит домоделанный халат, кой велодрын ми на целый размер, и большой канцелярский донесение сэндвичей с яйцом. Я даже могу не спрашивать, что в пакете: букет сероводорода пропитывает воздух, как только мамулечка открывает сумку. Папа шепчет слова извинения и демонстративно машет под носом рукой.

– Джози, сестры меня убьют, – говорит он, открывая и закрывая дверка в палату.

– Яйца ее подкрепят. Она слишком худенькая. Да и вообще, чья бы кормилица мычала. Ты вечно испускаешь ужасные запахи, обвиняя в этом собаку, которая ранее двушник лета как умерла.

– Я просто хочу сберечь романтику наших отношений, любимая.

Мама политично оглядывается и понижает голос:

– Трина говорит, что, когда-когда ее свежий сожитель устраивает газовую атаку, он накидывает ей на голову одеяло. Нет, ты представляешь?!

Папа поворачивается ко мне:

– А вот когда-когда автор такое делаю, матерь готова выменять местожительство.

Они смеются, но атмосфера прямо напряженная. Я это кожей чувствую. Когда твой общество скукоживается до пространства, ограниченного четырьмя стенами, у тебя возникает обостренное обоняние на малейшие изменения в воздухе. Это всегда чувствуется по тому, как врачи отворачиваются, рассматривая рентгеновские снимки, или как медсестры прикрывают рот, если якобы о ком-то, кто только что-нибудь умер в соседней палате.

– Что? – спрашиваю я. – В чем дело?

Родители бездарно смотрят союзник на друга.

– Понимаешь… – Мама присаживается на край постели. – Доктор сказал… Консультант сказал… зачем не совсем ясно, как ты могла упасть.

Я откусываю кусочек сэндвича с яйцом. Я уже могу несколько распространить левой рукой.

– Ах, ты об этом. Меня отвлекли.

– Когда твоя милость ходила по крыше.

Я молча жую.

– Солнышко, а ты, случайно, не страдаешь лунатизмом?

– Папа, я еще ни разу в жизни не ходила во сне.

– А вот и нет. Когда тебе было тринадцать, ты во сне спустилась по лестнице и съела половину торта, испеченного Трине на день рождения.

– Ну, тогда ваш покорнейший слуга несложно была крошечку сонной.

– И еще поверхность алкоголя в крови. Они сказали… что-нибудь спирт у тебя легко зашкаливал.

– У меня выдался горький раут на работе, вот я и выпила бокал-другой и поднялась на крышу дохнуть воздухом. А потом меня отвлек голос.

– Значит, ты слышала голос.

– Я просто стояла на крыше и смотрела вниз. Иногда автор что-то около делаю. А когда у меня за спиной послышался речь какой-то девочки, я испугалась и оступилась.

– Девочка?

– Я и правда слышала ее голос.

– А ты уверена, что это была реальная девочка? Не вымышленная… – спрашивает папа.

– У меня повреждено бедро, но не голова.

– Да, они как следует говорили, что «скорую» вызвала какая-то девочка. – Мама предостерегающе касается папиной руки.

– Итак, ты утверждаешь, что это точно был злополучный случай, – продолжает папа.

Я даже прекращаю жевать. Они виновато отворачиваются дружок от друга.

– Что? Неужели вас думаете, личиной ваш покорнейший слуга особо прыгнула вниз?

– Мы ничего не утверждаем. – Папа чешет в затылке. – Просто… наш брат хоть сколько-нибудь удивлены, что ты разгуливала по крыше на хазе в предрассветный час. Ведь твоя милость спокон века боялась высоты.

– Я была помолвлена с человеком, кой считал нормальным производить выкладки контингент калорий, сожженных им во время сна. Господи боженька мой! Значит, вот почему вам со мной эдак нянчитесь. Неужели вам думаете, что я пыталась кончить с собой?

– Просто дьявол спрашивал разные…

– Кто вас спрашивал? О чем?

– Тот парень, психиатр. Милая, они только хотят убедиться, что ты в порядке. Мы знаем, тебе было… Ну ты понимаешь… После…

– Психиатр?

– Тебя собираются сделать на учет. У нас была долгая собеседование с докторами, и ты едешь домой. Будешь пребывать с нами, в эту пору не поправишься. Ты не можешь уцелеть одна в своей квартире. Это…

– Вы что, были в моей квартире?

– Ну нам же требуется было снарядить твои вещи.

В комнате повисает тягостное молчание. Я представляю, как они стоят на пороге моей квартиры, матерь лихорадочно сжимает сумку при виде грязного постельного белья, батареи пустых бутылок на каминной доске, половинки шоколадки «Фрут энд натс», отдельно лежащей в пустом холодильнике. Представляю, как родители переглядываются и качают головой. Бернард, ты уверен, что мы не перепутали адрес?

– Это… не совсем подходящее площадь для человека, идущего на поправку. И сейчас тебе отличается как небо ото земли взяться со своей семьей. Хотя бы до тех пор, временно опять-таки не встанешь на ноги.

Меня в такой мере и подмывает отметить им, что я качественно справлюсь в своей квартире и не важно, что они после этого о ней думают. Я хочу уделывать свое дело, и возвращаться домой, и забывать обо всем до начала следующей смены. Меня где-то и подмывает сказать, что я не желаю воротиться в Стортфолд, дабы вновь случаться Той Девицей: Той, Которая. Не желаю ощущать ноша маминого тщательно скрываемого неодобрения, не желаю отслушивать папино жизнерадостное «все хорошо, все хорошо, все как прежде», кажется если бы спирт достаточно утверждать это, безошибочно заклинание, все действительно достаточно хорошо. Я не желаю отдельный будень проступить мимо на родине Трейноров, вспоминая о том, что когда-то была его частью, и от этого никуда не деться. Но я ни аза не говорю. Потому почто вдруг чувствую себя до смерти усталой, и вообще у меня повсюду болит и больше вышел сил бороться.


Спустя двум недели батя привозит меня на флэт в своем служебном фургончике. В кабине убирать поляна лишь только для двоих, потому родимая остается устранять к моему приезду дом. И по мере приближения к Стортфолду у меня прогрессивно начинаются нервные спазмы в животе.

Жизнерадостные улицы родного города кажутся чужими. Я смотрю на них отстраненным, критическим взором, неумышленно отмечая, какое на этом месте по сию пору бедненькое, но чистенькое. Неожиданно автор начинаю понимать, что увидел Уилл, рано или поздно впервинку приехал к родным пенатам позже аварии, но сразу же отбрасываю эту мысль. Когда пишущий сии строки сворачиваем на нашу улицу, я вдруг ловлю себя на том, что вжимаюсь в спинку сиденья. Мне совсем не хочется проводить вежливые толки с соседями и давать объяснения. Не хочу, с намерением меня осуждали за то, что я сделала.

– Ты в порядке? – Папа как будто читает мои мысли.

– Отлично.

– Вот и молодец. – Он ободряюще кладет ми руку на плечо.

Мама еще встречает нас на пороге. Похоже, последние получас симпатия караулила у окна. Папа ставит одну из моих сумок на ступеньку и возвращается, воеже помочь ми истечь из машины и забрать вторую сумку. Теперь автор этих строк сделано могу удовольствоваться только лишь тростью. Медленно ковыляя по подъездной дорожке, я спиной чувствую, как колышутся занавески в соседних домах. И буквально слышу шепотки соседей: Посмотри, кто тут у нас объявился. Как думаешь, что она на сей единовременно натворила?

Папа направляет меня вперед, хозяйственно следя за моими ногами, можно подумать они могут затаранить меня куда ни на есть не надо.

– Ну как, нормально? – без устали твердит он. – Вот так, потихонечку.

Я вижу в прихожей за маминой задом дедушку. На нем клетчатая сорочка и парадный лазуревый джемпер. Ничего не изменилось. Те же шпалеры на стенах. Тот же нагоняй в прихожей, который, клеймящий по белесым полосам, мамуся пылесосила не далее нежели пока утром. На крючке висит моя старуха синяя анорак с капюшоном. Восемнадцать месяцев. У меня такое чувство, как я отсутствовала аж цифра лет.

– Не торопи ее, – говорит мама, импульсивно ломая руки. – Бернард, ты слишком ахнуть безвыгодный успеешь идешь.

– Она явно не собирается тягаться с Мо Фарахом [1] . Но если пойдет единаче медленнее, нас примут за лунатиков.

– Осторожней, ступеньки! Бернард, может, подстрахуешь ее сзади, непостоянно возлюбленная поднимается. Ну, ты понимаешь, на случай, даже если симпатия одновременно начнет бултыхнуться назад.

– Я знаю, где у нас ступеньки, – цежу автор через стиснутые зубы. – Хотя и жила после этого всего-навсего двадцать цифра лет.

– Бернард, проследи, с тем возлюбленная не споткнулась о тот выступ. Ты же не хочешь, дай тебе возлюбленная сломала и второе бедро.

Господи! Неужели и у тебя, Уилл, все было так же? Каждый небесный день?

И тут, отодвинув маму в сторону, на пороге появляется моя сестра.

– Мама, про бога! Ну давай же, Хопалонг! [2] Нечего регулировать после этого безмездный цирк.

Трина просовывает руку ми под мышку и на секунду оборачивается, дай тебе распихать испепеляющий созерцание на соседей. Она возмущенно поднимает брови, кажется хочет сказать: какого черта?! Я могу поклясться, что слышу шушуканье задергивающихся занавесок.

– Проклятые зеваки! Ну да ладно. Поторапливайся! Мне еще следует ждать доставить Томаса в клуб, а я обещала, что до этого твоя милость покажешь ему домашние шрамы. И боже мой, до чего же твоя милость отощала! Твои сиськи, наверное, пока что похожи на два мандарина, засунутые в пару носков.

Очень горько грохотать и одновременно идти. Томас эдак как пуля бросается меня обнимать, что я останавливаюсь и упираюсь рукой в стенку, дай тебе не навернуться, если дьявол в меня врезается.

– Они что, в самом деле тебя разрезали, а потом собрали по частям? – спрашивает он. Его макушка сделано на уровне моей груди. И у него не хватает четырех передних зубов. – Дедушка говорит, что они тебя искаженно собрали. И бог его знает, как мы сможем определить, что они перепутали.

– Бернард!

– Я пошутил.

– Луиза… – Дедушкин альт красиво как немазаное колесо и невнятно.

Он на нетвердых ногах проходит первым делом и обнимает меня. Я отвечаю ему тем же. Он слегка отстраняется и притворно разъяренно хмурится, его старческие пакши держат меня на удивление крепко.

– Я знаю, дедуля. Знаю. Но теперь симпатия дома, – говорит мама.

– Ты снова будешь пребывать в своей старой комнате, – добавляет папа. – Боюсь только, тебе не понравятся шпалеры с трансформерами, которые да мы с тобой поклеили для Тома. Надеюсь, ты не имеешь ни плошки навстречу автоботов и предаконов?

– А у меня в попе червяки, – игриво сообщает Томас. – Мама не велит повествовать об этом чужим. Или засовывать сосиски в…

– Господи помилуй! – вздыхает мама.

– Добро жаловать домой, Лу, – произносит папа римский и тотчас же роняет сумку ми на ногу.

Глава 3

Оглядываясь назад, я могу сказать, что первые девять месяцев в дальнейшем смерти Уилла прошли для меня как в тумане. Я прямиком отправилась в Париж и на время забыла о доме, пьяная от неожиданной свободы и жажды новых впечатлений, которую разбудил во мне Уилл. Я получила работу в баре – любимом месте сбора экспатов [3] , – где терпели моего мучительный французский, и в результате автор хоть здравия желаем поднаторела в языке. Я поселилась в Шестнадцатом округе, в крошечной комнате в мансарде над ресторанчиком с восточной кухней, и долгими бессонными ночами лежала, прислушиваясь к голосам подвыпивших посетителей или к звукам ранних развозчиков продуктов, а наутро просыпалась с таким чувством, будто бы мы живу иностранный жизнью.

В те первые месяцы ми казалось, как бы с меня в живую содрали кожу – в экий степени насущно ваш покорный слуга ощущала происходившее вокруг. Проснувшись, я с ходу начинала хохотать или плакать, днесь ми весь виделось в другом свете, кажется попервоначалу ваш покорнейший слуга смотрела на жизнь после фильтр, кто вдруг убрали. Я пробовала непривычную еду, бродила по незнакомым улицам, говорила с людьми на неродном для себя языке.

Время от времени меня преследовал фата-моргана Уилла. И тогда моя персона начинала вскидывать глаза на кого на все его глазами, а у меня в ушах стоял его голос:

Ну, что твоя милость ныне об этом думаешь, Кларк?

Я ведь говорил, что тебе понравится.

Съешь это! Попробуй это! Ну давай же!

Мне ужасно не хватало наших ежедневных рутинных занятий. Прошли недели, до нежели мои обрезки перестали умирать со скуки по тактильному контакту с Уиллом: по мягкой рубашке, которую моя особа на нем застегивала, по теплым ладоням, которые мы осторожненько мыла, по шелковистым волосам, эйдетизм о которых до сих пор хранили мои пальцы. Я тосковала по его голосу, по резкому, язвительному смеху, по его губам, по его глазам с тяжелыми веками. Мама, так и не сумевшая уходиться с моим участием во всей этой истории, заявила, что хотя возлюбленная и не стала вздыхать по части ком меня меньше, но решительно не узнает в этой Луизе ту девочку, которую возлюбленная растила и воспитывала. Одним словом, потом утечки не только любимого мужчины, но и семьи для меня до сей времени было кончено, а нити, связывавшие меня с прошлым, оборваны. Я словно попала в неизведанную вселенную.

Поэтому ваш покорнейший слуга стала выступать в новую жизнь. Завязывала случайные, ни к чему не обязывающие блат с другими путешественниками: английскими студентами в академическом отпуске; американцами, повторившими стезя своих литературных героев и решившими не возвращаться на Средний Запад; молодыми преуспевающими банкирами; разношерстными туристами, приезжавшими на один день, данный нескончаемый смена лиц; беглецами, пытавшимися скрыться от прошлого. Улыбалась, общалась, работала и уговаривала себя, что делаю вот поэтому и есть то, что хотел от меня Уилл.

И вот прошла зима, наступила чудесная весна, а затем в одно красота утро автор этих строк проснулась и поняла, что разлюбила оный город. Или, по крайней мере, так и не смогла догнать себя в ёбаный мере парижанкой, воеже остаться. Рассказы экспатов начали бряцать на редкость однообразно, парижане сделались не слишком дружелюбными, и чуть ли не миллион единовременно в день аз многогрешный стала замечать, что мне беспричинно или иначе напоминают, что я отродясь не смогу сложение на этом месте своей. Сам город, при всей его притягательности, в эту пору походил на гламурное одежда от-кутюр, которое автор в запале купила, но не смогла носить, оттого ась? оно плохо сидело. Я уволилась и отправилась проколесить по Европе.

Еще никогда за всю свою век автор этих строк не была в таких растрепанных чувствах в течение двух месяцев подряд. Я постоянно ощущала себя боязно одинокой. Меня бесила вечная неясность по причине переездов с места на место, ропот через расписания поездов и курса валют, неисполнимость развести друзей, потому что ваш покорный слуга никому не доверяла. Да и вообще, что я могла о себе рассказать? Когда меня начинали расспрашивать, я отделывалась общими словами. Ведь тем, что действительно могло проявлять забота или было животрепещуще для меня, я категорически не могла ни с кем поделиться. И при отсутствии собеседников ажно самые интересные достопримечательности – до свидания так воз и маленькая тележка Треви или каналы Амстердама – становились для меня без затей очередным номером в списке, где можно было установить галочку. Закончилось мое шествие на пляже в Греции, напомнившем ми о пляже, где я была с Уиллом. Я неделю просидела на песке, отбиваясь от загорелых молодых людей, которые по странной иронии судьбы по сию пору как один носили титул Дмитрий, и уговаривая себя, что это идеал времяпрепровождение, но в результате не выдержала и вернулась в Париж. Причем в основном потому, что внезапно поняла, что мне свыше некуда ехать.

Две недели ваш покорный слуга спала на диване у девушки, с которой работала сообща в баре, и все сие минута бесцельно пыталась основать конспект действий. Вспоминая болтовня с Уиллом о моем будущем, я разослала переписка в несколько колледжей касательно курса по дизайну одежды, но, не имея за плечами никакого опыта в этом деле, куда ни глянь получила внимательный отказ. В колледже, куда-нибудь мы сначала была зачислена, мое место отдали кому-то другому, поелику ась? моя персона уместно не оформила отсрочку. В будущем году ваш покорнейший слуга могу опять повинность заявление, сказала администраторша, которая, клеймящий по ее тону, ни секунды не сомневалась, что я сроду не сделаю этого.

Я просмотрела веб-сайты имеющихся вакансий и поняла: у меня все еще не хватает квалификации, с тем притязать на любую работу, способную взять хоть где-то меня заинтересовать. И пока моя особа раздумывала, как жить дальше, сверх ожидания позвонил Майкл Лоулер: время было отчего-то свершать с деньгами, которые оставил ми Уилл. Для меня сие был годный уловка в конце концов повредиться в уме дальше. Майкл Лоулер помог ми достигнуть договоренности о цене на безумно дорогую квартиру с двумя спальнями в районе «Квадратной мили» [4] . Квартиру ваш покорнейший слуга купила удивительно ради винного бара на углу, о котором во времена оны упоминал Уилл. Таким образом ваш покорный слуга могла отзываться себя ближе к нему. У меня хоть осталось одну крошку денег на то, дай тебе одурачить квартиру. И вот цифра недель погодя моя особа вернулась в Англию, нашла работу в «Шемроке и кловере», переспала с мужчиной по имени Фил, с которым чище не собиралась встречаться, и стала ждать, когда же перед разлукой появится ощущение, что я опять живу.

Прошло девять месяцев, а я старым порядком продолжаю ждать.


Первую неделю своего пребывания под родительской кровлей моя персона на деле не выходила из дому. У меня до этого времени болело, я легко утомлялась, а потому самым простым было покоиться в кровати, кочемарить под воздействием сильных болеутоляющих и убеждать себя, что сейчас самое главное – поэтапно восстанавливаться. Как ни странно, но возвращение к себе меня аж обрадовало, фактически со времени своего отъезда автор впервой получила шанс в соответствии с нормой всхрапнуть хотя бы фошка часа подряд, к тому же выше- жильё был таким маленьким, что в поисках точки опоры аз многогрешный ввек могла дотянуться до стенки. Мама меня кормила, старик составлял ми компанию (Трина забрала Томми и вернулась в колледж), а я лишь и делала, что смотрела дневные телешоу, ставшие для меня на время добрыми друзьями, и с замиранием следила за взлетами и падениями второразрядных знаменитостей, о которых внимании к продолжительного пребывания за границей хоть не слышала. Я словно гомзиха в маленьком коконе, куда, потребно сказать, потеснив меня, противозаконно вселился значительный слон.

Мы не разговаривали ни о чем, что могло бы разломать установившееся таким образом хрупкое равновесие. Я внимательно следила за тем, кой следующий знаменитостью разродится дневное телевидение, и за ужином говорила: «Ну и как вам буква анналы с Шейной Уэст?» И родители с благодарностью подхватывали тему и говорили, что она проститутка, или что у нее чудесные волосы, или что возлюбленная не хуже и не лучше, чем есть на самом деле. Мы обсуждали порношоу «Миллион на чердаке» («Интересно, а сколько мог бы это станет викторианский цветочный вазон твоей мамы? Уродливое старье…») и «Идеальные на дому нашей страны» («В такой ванной моя особа пусть даже собаку не стала бы мыть»). И я старалась не думать ни о чем, вдобавок приема пищи и преодоления мелких препятствий подобно одевания, чистки зубов и выполнения маминых мелких поручений («Милая, непостоянно меня не будет, разбери, пожалуйста, буде можешь, свое грязное белье, ради автор этих строк могла обстирать его с нашим цветным»).

Но внешний мир, будто накатывающийся на берег прибой, упрямо вторгался в нашу жизнь. Я слышала, как соседи расспрашивали маму, рано или поздно та развешивала белье. Ваша Лу еще дома, да? И слышала нехарактерные для мамы до неприличия отрывистые ответы: «Да, дома».

Я вдруг заметила за собой привычку окружать окольным путем комнаты, из окна которых был виден зáмок. Но я знала, что он там, а обитатели на флэту рядом – живая соединение с Уиллом. Иногда моя персона задавала себя вопрос, что с ними сейчас. Еще в мою бытность в Париже ми передали цедулка от миссис Трейнор, в котором та выражала формальную признательность за помощь ее сыну. «Я прекрасно понимаю, что вы приложили самое многое усилий». И на этом все. Семья Уилла перестала являться фрагментарно моей жизни, превратившись в призрачное смахивание о времени, о котором ми желательно забыть.

Но теперь, в некоторых случаях наша проспект отдельный пир на несколько часов погружалась в тень замка, при ком Трейноров становилось для меня немым укором.

Только при помощи двум недели своего пребывания в отчем доме автор беспричинно обнаружила, что родители перестали кому не запала куда дорога особый клуб, несравнимо по большей части ходили по вторникам.

– Сегодня тогда вторник, да? – спросила аз многогрешный в начале третьей недели, от случая к случаю рой собралась за обеденным столом. – Разве вас не пора уходить?

Они смущенно переглянулись.

– Да нет. Нам и здесь неплохо, – ответил папа, продолжая разжевывать свиную отбивную.

– Ой, да моя персона роскошно справлюсь сама. Честное слово, – заявила я. – Мне уже незначительно лучше. И я с удовольствием посмотрю телевизор. – В глубине души автор этих строк хотела несложно насидеться в одиночестве. Ведь с тех пор, как я вернулась домой, меня в большинстве случаев нежели на полчаса не оставляли одну. – Правда-правда. Сходите развлекитесь. Не все же вас со мной сидеть.

– Мы… На самом деле пишущий сии строки в большинстве случаев не ходим в клуб, – не глядя на меня, сказала мама, кучно разрезавшая картошка на тарелке.

– Люди… Им всем не терпится высказаться. О том, что происходит, – пожал плечами папа. – И в результате ты да я поняли, что гораздо уймись храниться от них подальше.

В разговоре возникла тягостная пауза, затянувшаяся на целых цифра минут.

Были и другие, паче конкретные звоночки из прошлого, с которым, как мне казалось, я покончила навсегда. Гость из прошлого был облачен в эластичные штанишки для бега с хорошими гигроскопическими свойствами.

Обнаружив, что Патрик уж на четвертом месте утро кряду устраивает пробежки мимо мои дома, я поняла, что это больше, чем простое совпадение. Услышав в первый воскресенье его голос, я прохромала к окну и посмотрела на улицу при помощи щелочку жалюзи. И вот, нате вам, он там внизу собственной персоной, растягивает коленные сухожилия и беседует с какой-то блондинкой: ее волосы убраны в хвостик, а сама барышня затянута в синюю лайкру, столь тугую, что я с уверенностью могла сказать, чем она пока завтракала. Они выглядели кажется банан олимпийца, пропустившие соревнования по бобслею.

Я отошла от окна на случай, если бы Патрик одновременно поднимет голову и заметит меня, но уже сквозь побудь на месте они побежали дальше, бок о бок, по дороге – спины выпрямлены, бежим правильно двигаются, – вовсе как запряженная в повозку двое блестящих бирюзовых пони.

Два дня погодя ваш покорный слуга как раз одевалась, от случая к случаю опять услышала их. Патрик разглагольствовал касательно углеводной диеты, и на сей единожды светловолосая эпизодически смотрела с подозрением на наш дом, точно бы удивляясь, с чего сие глядишь они другой в один из дней кряду останавливаются в одном и том же месте.

На третий с утра до ночи они появились, рано или поздно аз многогрешный сидела с дедушкой в гостиной.

– Нам следует предпринимать спринтом, – крикливо произнес Патрик. – Я вот что-нибудь тебе скажу: добеги до четвертого фонарного столба и обратно, а я засеку время. Интервал – две минуты. Вперед!

Дедушка посмотрел на меня и многозначительно поднял брови.

– Он что, в дальнейшем мой возвращения безостановочно приближенно делает?

В ответ дедулька закатил глаза, показав желтоватые белки.

Я бросила соображение на улицу через тюлевые занавески. Патрик стоял в эффектной позе в нескольких футах от моего окна, не сводя зенки с секундомера. На нем была черная флисовая куртка, застегнутая на молнию, и шорты из лайкры в тон куртки, и я за своей тюлевой занавеской смотрела на него во все глаза, не переставая удивляться, как я могла где-то век верить, как люблю сего человека.

– Не останавливайся! – кричал Патрик, глядючи на секундомер. И девица, в точности дрессированная собачка, дотронулась до фонарного столба возле с Патриком и снова рванула с места. – Сорок двум и тридцать восемь сотых секунды, – ободрительно произнес Патрик, рано или поздно симпатия вернулась, повесив чесалка на плечо. – Спорим, ты сможешь выправить итог единаче на пять десятых секунды.

– Это он про тебя старается. – Мама вошла в комнату с двумя кружками в руках.

– А я-то удивляюсь, с чего бы это!

– Его мать интересовалась у меня в супермаркете, вернулась ли ты, и я ответила «да». И не надо на меня этак смотреть. Не могла же мы обманывать этой женщине. Та, другая, сделала себя силиконовые сиськи. Весь Стортфолд исключительно об этом и говорит. Такие огромные, что на них полностью уместятся двум чашки чая. – Мама вновь капелька потопталась рядом. – А ты в курсе, что они помолвлены?

Я ждала, что почувствую инъекция в сердце, но практически околесица не почувствовала, мнимый комарик куснул.

– Они смотрятся… адски гармонично.

Мама окинула их задумчивым взглядом:

– Лу, он недурственный парень. Просто ты… изменилась. – Она вручила ми кружку и повернулась к двери.


Наконец одним утром, если Патрик остановился, с намерением горы своротить отжимания на тротуаре около нашего дома, я открыла переднюю калитка и вышла на улицу. Я стояла на крыльце, скрестив на груди руки, и ждала, в отдельных случаях симпатия заметит меня.

– На твоем месте аз многогрешный не стала бы тута задерживаться. Соседская щенок питает маленькую слабосилие собственно к этому участку тротуара.

– Лу! – воскликнул он, как не столь общей сложности ожидал вкусить меня на пороге мои собственного дома, несравнимо симпатия приходил по нескольку в один из дней в неделю аж семь лет, в эту пору автор встречались. – Ну… Я… крошечку удивлен глядеть тебя снова. Мне казалось, ты уехала брать с бою мир!

Его невеста, которая отжималась подле с ним, вскинула на меня шары и снова уставилась в тротуар. Возможно, это плод мои воображения, но мне показалось, личиной симпатия изо всех сил сжала ягодицы. Вверх – вниз, вверх – вниз. Она продолжала сердито отжиматься. Вверх – вниз. Я даже основные положения хоть сколько-нибудь духу не хватает за сохранность ее нового бюста.

Патрик перехватил выше- представление и живо вскочил на ноги.

– Это Кэролайн, моя невеста. – Он не сводил с меня глаз, открыто ожидая даже какой-то реакции. – Тренируемся для очередных соревнований по триатлону «Железный человек». Мы уже приняли интерес в двух из них.

– Как… романтично, – заметила я.

– Ну, нам с Кэролайн нравится совершенно действовать вместе.

– Я вижу, – кивнула я. – И оба в бирюзовой лайкре!

– О да. Командные цвета.

Возникла короткая пауза.

Я взмахнула сжатой в кулак рукой:

– Ладно, бегите! Продолжайте вашу командную тренировку!

Кэролайн поднялась и начала вытягивать мышцы бедра, попеременно сгибая колени и поджимая шлепанцы к ягодицам, как следует аист. Она сухо кивнула мне. Минимальная подать вежливости, на которую симпатия смогла решиться.

– А ты похудела, – произнес Патрик.

– Ну да. Бессолевая режим и капельницы с физраствором творят чудеса.

– Я слышал… с тобой произошел горький случай.

– Плохие руководить аллегро распространяются.

– И все же. Я рад, что ты в порядке. – Он шмыгнул носом и посмотрел на дорогу. – Прошлый время был для тебя, достоит быть, нелегким. Ну, сама понимаешь. Я о том, что ты сделала, и вообще.

Вот и началось. Я молча стояла, пытаясь замечаться ровно. Кэролайн безусловно отказывалась на меня смотреть, продолжая расширять коленные сухожилия.

– Во всяком случае… прими мои поздравления по поводу свадьбы.

Патрик окинул гордым взором свою будущую жену, замерев от восхищения при виде ее мускулистой ноги.

– Люди не зря говорят: ты просто знаешь, что это твое, – смущенно улыбнулся Патрик.

И это меня доконало.

– Не сомневаюсь, что так. Наверняка твоя милость поуже отложил на свадьбу кругленькую сумму. Ведь свадьбы сегодня дорогое удовольствие, да? – (Они дружно вытаращились на меня.) – Я насчет того, что ты продал мою историю газетчикам. Сколько они тебе отвалили, Пат? Пару тысяч? Трине эдак и не удалось пронюхать точную цифру. Что ж, кончина Уилла поможет вас одеть в лайкру парочку спиногрызов!

Судя по взгляду, какой Кэролайн бросила на своего суженого, Патрик в открытую не рискнул поверить с ней этой деталью своей биографии. Он уставился на меня, на лице его глядишь заалели неуд пятна.

– Я тут сполна ни при чем.

– Конечно нет. Ну ладно. Была рада повидаться, Пат. Кэролайн, желаю счастья в семейной жизни! Не сомневаюсь, ты будешь… самой накачанной невестой в округе.

Я повернулась и медленно вошла в дом. Прислонилась к двери и осталась стоять, пытаясь сдержать сердцебиение, до тех пор, доколь они едва не продолжили пробежку.

– Говнюк, – сказал дедушка, в отдельных случаях ваш покорный слуга проковыляла противоположно в гостиную, и, бросив игнорирующий зрение в сторону окна, повторил: – Говнюк. – И хихикнул.

Я уставилась на дедушку. А затем как с неба свалился для себя вводные положения хохотать, впервинку за очень долгое время.


– Ну так как, ты решила, что собираешься делать? Когда поправишься.

Я лежала на кровати. Трина звонила из колледжа. Она ждала окончания занятий Томаса в футбольном клубе, и у нее как раз образовалась незамужняя минутка. Я уставилась в потолок, несравнимо Томас налепил все наугольник светящихся стикеров, которые об эту пору допускается было освободить исключительно с добрым куском обшивки.

– Еще нет.

– Но ты должна по малой мере черт знает что делать. Не будешь же твоя милость целую обязательность просиживать на попе ровно.

– Я вовсе не сижу на попе ровно. А кроме того, у меня уже болит бедро. Физиотерапевт советует покрупнее лежать.

– Мама с папой гадают, чем ты думаешь заняться. Ведь в Стортфолде отсутствует работы.

– Я не хуже тебя сие знаю.

– Но ты плывешь по течению. Тебя ни капельки ни аза не интересует.

– Трин, я только аюшки? упала с пятого этажа. И теперь восстанавливаюсь.

– А до этого твоя милость унеслась путешествовать. Потом работала в баре, так как не поняла, что хочешь делать. Тебе издревле время уставить распределение в голове. В колледж твоя милость быть получи возвратном пути не собираешься, знать самое период решать, как жить дальше. В любом случае, когда твоя милость рассчитываешь остаться в Стортфолде, должен полететь квартиру в Лондоне. Ты же не можешь до бесконечности отбывать заключение на родительской шее.

– И это ми говорит женщина, которая последние восемь парение существовала за счет жестянка Папы и Мамы.

– У меня очное обучение. А это большая разница. Так или иначе, все еще твоя милость валялась в больнице, я проверила выписки с твоего банковского счета. И после того как я заплатила по счетам, по моим прикидкам, у тебя вновь остается полторы тысячи фунтов, в томище числе положенные выплаты по больничному листу. Кстати, какого царапина твоя милость столько треплешься по телефону с Америкой? Эти звонки обошлись тебе в целое состояние.

– Это тебя не касается.

– Ладно, я составила наличность агентов по недвижимости, занимающихся арендой. А затем, думаю, игра стоит свеч сызнова рыпнуться бир декларирование в колледж. Возможно, кто-либо ранее бросил учебу на курсе, что твоя милость выбрала.

– Трин, ты меня утомляешь.

– Нет смысла двигаться без дела. Как только у тебя появится цель, ты сразу почувствуешь себя человеком.

Конечно, все это до ужаса раздражало, но, с другой стороны, бормотанье Трины действовало успокаивающе. Ведь симпатия была единственной, кто осмеливался меня воспитывать. Родители, похоже, были убеждены, что у меня в середине образовалась червоточина, а потому вонзаться со мной нужно с особой деликатностью. Мама исправно складывала мое выстиранное китайка в изножье кровати, готовила ми еду три раза в день, а когда моя особа ловила на себе ее взгляд, отвечала ми смущенной полуулыбкой, которая яснее всяких слов говорила о том, что мы не решались побратанец другу сказать. Папа возил меня на сеансы физиотерапии, сидел близко со мной на диване пизда телевизором и даже не пытался требуется мной подшучивать. И только Трина была в своем обычном репертуаре.

– Ты ведь знаешь, что я не откладывая скажу.

– Да. Но лучше не надо.

– И ты знаешь, что он бы тебе сказал. Ты заключила соглашение. И не имеешь компетенция его нарушить.

– Ну ладно. Проехали, Трин. Давай закончим таковой разговор.

– Отлично. Томас еще из зачем дозволительно заключить из раздевалки. Увидимся в пятницу! – сказала симпатия так, словно бы наша сестра любезно поболтали о пустяках: например, о музыке, или о предполагаемом путешествии на каникулах, или о мыльной опере.

В результате пишущий эти строки приблизительно и осталась лежать, невыразительно таращась в потолок.

Ты заключила соглашение.

Ага. И посмотри, что из этого получилось.


Хотя Трина и высказывала ми претензии, я все же достигла определенного прогресса за те порядком недель, что прошли в дальнейшем мой возвращения домой. Я перестала злоупотреблять тростью, с которой чувствовала себя чуть ли не девяностолетней старухой и которую умудрялась подзабывать по существу везде, где бывала. Каждое утро пишущий эти строки по маминой просьбе выводила дедушку покутить в парк. Доктор велел дедушке свершать каждый божий день моцион, но мама, которой загорелось как-то раз за ним проследить, обнаружила, что он, по всем видимостям решив не утруждать себя долгими прогулками, дошел до углового магазина, дай тебе оторвать многопудовый куль свиных шкварок и съесть их на обратном пути.

Мы шли медленно, вместе прихрамывая, и ни у кого из нас не было определенной цели.

Мама продолжала урезонивать нас ревизовать окрестности замка, «чтобы переменить декорации», но я пропускала ее языкоблудие мимо ушей, и, если каждое утро за нами закрывалась калитка, дедулька извечно победоносно кивал в сторону парка. И не только потому, что это был самый кратковременный трасса или парк был ближе к букмекерской конторе. Думаю, старик без затей знал, что мне не хочется тама возвращаться. Я была до этих пор не готова. Я вообще сомневалась, что когда-нибудь буду готова.

Мы два раза долго обошли около утиного пруда, поэтому сели на скамью в жидких лучах весеннего солнца и стали смотреть, как карапузы и их кони кормят жирных уток, а подростки курят, орут и дерутся; наивные детские ухаживания. Потом ты да я с прохладцей прогулялись до букмекерской конторы, чтоб дедуся был в состоянии содеять двойную ставку в три фунта на лошадь по имени Плутовка, а после того как дедушка, скомкав, выбросил квитанцию в мусорную корзину, я сказала, что куплю ему в супермаркете пышка с джемом.

– Ой, жир! – воскликнул старик предварительно прилавком с кондитерскими изделиями, а я удивленно нахмурилась. Тогда дьявол показал на пончики и со смехом повторил: – Ой, жир.

– А… до этого времени понятно. Мы так и скажем маме. Пончики с низким содержанием жира.

Мама объяснила, что от нового лекарства старик становится смешливым. Но я подумала: это еще не самое страшное, что бывает в жизни.

И пока автор стояли в очереди в кассу, дедуля целое сызнова продолжал смеяться в кулак над своей шуткой. А я, потупив голову, рылась в карманах в поисках мелочи и размышляла, стоит ли помочь на выходных папе в саду. Поэтому пишущий эти строки не сразу услышала шепотки за спиной.

– Это бремя вины. Говорят, она пыталась кинуться с крыши многоэтажки.

– Ну, вы бы в свою очередь в такой мере сделали, нешто нет? Я точно знаю, что не могла бы пребывать в ладу с собой.

– И у нее пока что пей — не хочу наглости изображаться на люди.

Я застыла, лихорадочно сжав обрезки в карманах.

– Только подумайте, бедняжка Джози Кларк до сих пор мучается угрызениями совести. Она буквально каждую неделю исповедуется, а ведь грудь этой дамское сословие чиста, как свежевыстиранное белье.

Дедушка показывал на пончики и артикулировал, обращаясь к кассирше:

– Ой, жир.

Она подняла штифты и вежливо улыбнулась:

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

– Трейноры равным образом зверски изменились.

– Да, ты не находишь, что это их совсем подкосило?

– Восемьдесят цифра пенсов, пожалуйста.

Я не сразу поняла, что кассирша выжидающе смотрит на меня. Я вытащила из кармана пригоршню мелочи и дрожащими руками попыталась ее рассортировать.

– А тебе не кажется, что Джози рискует, доверяя ей заботу о дедушке?

– Ты же не думаешь, что она…

– Кто знает. Коли симпатия сейчас единодержавно крат на такое пошла…

У меня горело лицо, стучало в висках. Деньги посыпались на прилавок. Дедушка продолжал задалбливать озадаченной кассирше: «ОЙ, ЖИР. ОЙ, ЖИР», ожидая, в некоторых случаях та поймет его шутку. Я потянула его за рукав:

– Да ладно тебе, дедушка. Нам надо идти.

– Ой, жир, – с упорством пьяного повторил дедушка.

– Верно, – кротко улыбнулась кассирша.

– Дедушка, ну пожалуйста! – Меня бросило в жар, закружилась голова. Казалось, я вот-вот упаду в обморок.

Должно быть, они продолжали молоть языком за моей спиной, но у меня в такой мере звенело в ушах, что я уж ничто не слышала.

– Пока, пока, – сказал дедушка.

– До свидания, – ответила кассирша.

– Славно, – кивнул дедушка, в некоторых случаях я вышли на улицу, и, посмотрев на меня, спросил: – А почему твоя милость плачешь?


Когда твоя милость взять хоть один раз причастен к ужасному, роковому событию, то все отсюда следует не совсем так, как ты думаешь. Ты считаешь, что главное для тебя – пробежать психологические последствия ужасного, рокового события. Это и яркие воспоминания, и бессонные ночи, и бесконечное обтяпывание пленки отдавать с неизменными вопросами: а правильно ли твоя милость поступил, все ли сказал, что следовало сказать, мог ли твоя милость прибыть так например некогда иначе?

Мама не зря говорила, что мое бытность со временем поблизости Уилла в конце концов перевернет всю мою жизнь, и мне казалось, она имеет в виду окончательно моральные аспекты. Мне казалось, она имеет в виду пять чувств: вкус вины, которое придется перебороть, скорбь, бессонные ночи, странные приступы беспричинного гнева, бесконечные мысленные диалоги с тем, кого сейчас блистает своим отсутствием с нами. Но теперь мы поняла, что это не только мое личное дело: в наш электронный эра автор этих строк невозвратимо останусь пирушка самой особой. И даже разве автор сумею уничтожить воспоминания, то буду до конца жизни замарана историей со смертью Уилла. Наши имена будут прочно связаны до тех пор, доколе существуют мониторы и пиксели. Люди станут разбирать обо мне на основании значит поверхностной информации, а иногда и при полном отсутствии таковой, и тут уже сносно не попишешь.

Я коротко подстриглась. Изменила манеру одеваться, убрав в наибольшей степени приметные имущество в мешки и засунув их в дальний жилище шкафа, и взяла на вооружение фирменный пошиб моей сестрицы: джинсики и безликий верх. Теперь, эпизодически автор читала статьи в газетах о банковском служащем, укравшем все состояние, женщине, убившей своего ребенка, исчезнувших братьях и сестрах, я больше не содрогалась от ужаса, как в прежние времена, и не переворачивала с омерзением страницу, а думала об истории, которая не попала на черно-белую страницу.

Нет, я чувствовала странное асаб с героями сих репортажей. На мне лежало позорное пятно. И все повсюду сие знали. И что самое неприятное, сейчас я тоже сие знала.


Я отправилась в библиотеку. Убрала грива под вязаную шапочку, надела солнцезащитные телескопы и постаралась не слишком приметно хромать, хотя бы от напряжения у меня сводило челюсти.

Я прошла мимо карапузов из хорового касса в детском уголке, молчаливых любителей генеалогии, пытающихся доказать, что, да, их связывают некие родственные бремя с королем Ричардом III, и устроилась в уголке с подшивкой местных газет. Найти газеты за август 0009-го оказалось уймись простого. Я затаила дыхание, открыла подшивку на середине и пробежала глазами заголовки.

Уроженец нашего города кончает с собой в швейцарской клинике Семья Трейнор просит не беспокоить их в «трудное для них время».

Тридцатипятилетний родом Стивена Трейнора, смотрителя замка Стортфолд, покончил с собой в «Дигнитас», сомнительной швейцарской клинике эвтаназии. Мистер Трейнор стал квадриплегиком за дорожно-транспортного происшествия в 2007 году. Он прибыл в клинику в сопровождении семьи и сиделки, двадцатисемилетней Луизы Кларк, как и уроженки Стортфолда.

Полиция расследует дела дела. Из достоверных источников следовательно известно, что полиция не нашла оснований для судебного разбирательства.

Родители Луизы Кларк, Бернард и Джозефина Кларк, проживающие на Ренфру-роуд, от комментариев отказались.

Камилла Трейнор, межнациональный судья, как известно, позднее самоубийства сына сложила с себя полномочия. Согласно местному источнику, ее поведение оказалось «несовместимым» со статусом мирового судьи.

А вот наконец-то моська Уилла, смотрящее на меня с зернистой фотографии в газете. Слегка сардоническая улыбка, очевидный взгляд. У меня на секунду перехватило дыхание.

Смерть мистера Трейнора поставила точку в его успешной карьере в Сити, где его знали как акулу бизнеса, а также как человека, обладавшего редким нутром на выгодные корпоративные сделки. Вчера коллеги мистера Трейнора собрались встать на колено воспоминания человека, которого они описывают как…

Я закрыла газету. И, только убедившись, что могу ревизовать формулирование лица, я подняла глаза. Библиотека жадина своей обычной спокойной жизнью. Карапузы продолжали петь, их тонкие голоса кто как выводили замысловатую мелодию, а сгрудившиеся около мамаши экстазно хлопали в ладоши. Библиотекарша за моей задом на ухо обсуждала с коллегой способы подготовка тайского карри. Мужчина вблизи со мной водил пальцем по строкам старинного списка избирателей, постоянно бубня: Фишер, Фицгиббон, Фицуильям.

Я ничего дельно не сделала. Прошло в большинстве случаев восемнадцати месяцев, а я синь порох дельно не сделала. Продавала алкоголь в барах двух стран и упивалась жалостью к себе. А теперь в дальнейшем четырех недель пребывания в доме, в котором выросла, неожиданно почувствовала, как Стортфолд начинает меня засасывать, будто желая убедить, что я могу существовать после этого счастлива. Все будет хорошо. Я буду в безопасности. Конечно, никаких особых приключений ми лишше не светит и придется потерпеть, доколе гоминидэ сызнова не свыкнутся с моим присутствием. Но ведь в жизни случаются принадлежности и похуже, чем жить неразлучно со своей семьей, в любви и спокойствии. В безопасности.

Я посмотрела на лежавшие передо мной подшивки. И прочла название на первой полосе свежей газеты.

ПОБЕДА В ГОНКЕ ЗА МЕСТО НА СТОЯНКЕ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ ПЕРЕД ПОЧТОВЫМ ОТДЕЛЕНИЕМ

И я вспомнила о папе, который, сидя у моей больничной койки, попусту искал сведения о чрезвычайном происшествии.

Я с треском провалилась, Уилл. Я подвела тебя по всем статьям.


Уже на подходе к дому моя персона услышала истошные крики. И не успела ваш покорный слуга разинуть дверь, как у меня заложило хлопалки от завываний Томаса. Сестра гулко отчитывала сына в углу гостиной, определённо грозя ему пальцем. Мама склонилась над дедушкой, в руках у нее был тазик с водой и абразивная губка, а дедушка тем временем вежливо, но настойчиво отталкивал ее руку.

– Что здесь происходит?

Мама отошла в сторону, и я смогла хорошохонько подметить дедушкино лицо, украшенное новыми угольно-черными бровями и несколько неровными густыми черными усами.

– Перманентный маркер, – объяснила мама. – Начиная с этой минуты чтоб чище не смели поручать спящего дедушку в одной комнате с Томасом!

– Ты должен расторчь разрисовывать по сию пору подряд! – вопила Трина. – Рисовать только лишь на бумаге, понятно? Не на стенах. Не на лицах. Не на собаке обращение Рейнолдс. Не на моих штанах.

– Я написал тебе часы недели!

– Я не нуждаюсь в штанах с днями недели! – взвизгнула Трина. – А если и так, научись для начала в точности отмечать дисфемизм «вторник»!

– Трин, не ругай его, – попросила мамусечка и снова склонилась над дедушкой. – Могло состоять и хуже.

В нашем маленьком домике папины шаги ниц по лестнице звучали как мощные гром грома. Папа на полном поторапливайся влетел в гостиную, закорки у него сиротливо поникли, вихры со сна стояли дыбом.

– Неужели не дозволяется наделить человеку попилиться в выходной день?! Это какой-то чертов дурдом!

Мы замерли, душа в душу уставившись на папу.

– Что? Что я такого сказал?

– Бернард…

– Вам не понравилось термин «дурдом»? Ой, да брось! Наша Лу опять-таки не думает, предлогом аз многогрешный имел в виду…

– Боже правый! – схватилась за голову мама.

Сестра принялась на живую руку выставлять Томаса из гостиной.

– Вот черт! – гулко прошептала она. – Томас, давай отсюда от греха подальше. Потому что, клянусь, эпизодически твой дедуля до тебя доберется…

– Что? – нахмурился папа. – Что случилось?

Дедушка зашелся лающим смехом. И поднял кверху едущий палец.

Зрелище было не для слабонервных. Томас раскрасил папино рожа синим маркером. Папины лупилки выглядывали, можно представить ягоды крыжовника, из зеленовато-синего моря.

– Что?

Томас выскочил в коридор, чей послышался его восстающий вопль:

– Мы смотрели «Аватар»! Он сказал, что не прочь заделаться аватаром!

У папы округлились глаза. Он подскочил к зеркалу на каминной полке. В комнате следовательно тихо.

– Господи господи мой!

– Бернард, не смей отмечать название Господа всуе!

– Джози, он покрасил меня в синий цвет, демон возьми! В таком виде аз многогрешный могу что ли что-то отмечать отчество Господа на чертовом аттракционе в Батлинсе [5] . Это перманентный маркер? ТОММИ! ЭТО ПЕРМАНЕНТНЫЙ МАРКЕР?!

– Пап, мы это смоем. – Трина закрыла за собой дверца в сад, из каких мест доносились жалобные завывания Томаса.

– Завтра ваш покорный слуга потребно досматривать за установкой новой ограды в замке. Приедут подрядчики. Как, враг возьми, мне вести разговор с подрядчиками, даже если аз многогрешный полный синий?! – Папа поплевал на ладонь и принялся тереть лицо. Краска только лишь размазалась, в настоящий момент и по ладони. – Она не смывается. Джози, она не смывается!

Мама, переключившись с дедушки на папу, устроилась рядком него с абразивной губкой в руках.

– Стой спокойно, Бернард! Я делаю все, что могу.

Трина отправилась за сумкой с ноутбуком:

– Пошарю в Интернете. Наверняка что-нибудь найдется. Зубная паста, или жидкость для снятия лака, или отбеливатель…

– Только путем моего труп! Я не позволю отстирывать отбеливателем свое чертово лицо! – взревел папа.

Дедушка, с его новыми пиратскими усами, хихикал в углу комнаты. Я начала проникать боком мимо них.

Мама держала папу за подбородок левой рукой, а правой бешено оттирала краску. Мама повернулась ко мне, точно бы всего-навсего зачем обнаружила мое присутствие:

– Лу! Я не успела спросить. Ты в порядке, дорогая? Хорошо прогулялась?

И все остановились, как на стоп-кадре, чтоб улыбнуться мне. Их улыбка словно бы говорила: «Все в порядке, Лу. Тебе не из-за зачем волноваться». И я поняла, что ненавижу эту улыбку.

– Отлично!

Именно такого ответа они и ждали. Мама повернулась к папе:

– Великолепно. Бернард, или сие не великолепно?

– Да. Замечательные новости.

– Если разберешь свое белое белье, дорогая, я потом закину его в стирку нераздельно с папиным.

– На самом деле, – ответила я, – можешь не трудиться. Я тут подумала. Пожалуй, мне пора быть в возвратном пути домой.

Никто не произнес ни слова. Мама посмотрела на папу, у папы напряглась спина. Дедушка в очередной однова кишка тонка хихикнул и прижал руку к губам.

– Что ж, основательно разумно, – произнес гора с достоинством, серия неожиданным для пожилого мужской пол с лицом черничного цвета. – Но если хочешь вернуться в ту квартиру, ты должна облечь плотью и кровью одно наше условие.

Глава 4

– Меня зовут Наташа. Мой муж умер от рака три возраст назад.

Дождливым на Морана глядя понедельника конечности психологической группы поддержки тех, кто хочет ходить дальше, сидели кружком на оранжевых офисных стульях в зале собраний церкви Пятидесятницы. Рядом с нашим руководителем Марком, высоким усатым мужчиной, слово в слово всеми порами источавшим черную меланхолию, стоял несущественный стул.

– Я Фред. Моя жена Джилли умерла в сентябре. Ей было семьдесят четыре.

– Сунил. Мой брат-близнец умер от лейкемии двоечка годы назад.

– Уильям. Умер отец. Шесть месяцев назад. Честно говоря, все это порядочно нелепо, так как, в некоторых случаях дьявол был жив, мы с ним не слишком ладили. И я не перестаю наведываться о чем себя, с кой сие радости ваш покорнейший слуга здесь.

Я заметила, что в воздухе стоял самобытный пахучесть скорби. Запах сырости, плохо проветриваемых церковных залов и чайных пакетиков низкого качества. Пахло обедом на одного человека и окурками сигарет, выкуренных в одиночестве на городских балконах или на холодном ветру. Пахло лаком для волос и дезодорантом для подмышек; маленькие повседневные похождения в борьбе с трясиной отчаяния. И уже сам по мнению себе настоящий благовоние говорил мне, что я на этом месте лишняя, что бы пишущий эти строки затем ни обещала папе.

Я чувствовала себя самозванкой. Да и вообще, они все выглядели такими… грустными .

Я беспокойно поерзала на стуле, и Марк меня засек. Он кивнул и наградил меня ободряющей улыбкой. Мы знаем, словно бы хотел сказать он. Мы это уж проходили. Спорим, что нет, безмолвно ответила я.

– Простите. Простите, я опоздал.

Дверь открылась, впустив армия теплого воздуха, и свободный стулья занял неповоротливый подросток, безусловно не знавший, камо тратить домашние длинные конечности.

– Джейк. Тебя не было на прошлой неделе. Все в порядке?

– Простите. Папа закрутился на работе и не смог меня подвезти.

– Не волнуйся. Хорошо, что ты пришел. Ты знаешь, где напитки.

Мальчик оглядел комнату из-под длинной челки и на секунду замялся, в некоторых случаях его взор остановился на моей блестящей юбке. Я поспешно поставила на колени сумку – скрыть юбку, и он отвернулся.

– Привет, мои дорогие. Я Дафна. Мой муж покончил дни самоубийством. Но не думаю, что это с подачи того, что я всегда его пилила! – В отрывистом хохоте женское сословие прямо сквозила боль. Она пригладила растительность и смущенно потупилась. – Мы были счастливы. Действительно были.

Мальчик сидел, засунув под себя руки.

– Джейк. Мама. Два года назад. Я ходил семо сполна старобытный год, вследствие этого зачем папочка отказывается дискутировать мамину смерть, а мне приходится примерно с кем-нибудь поговорить.

– Джейк, и как поживает твой папа? – спросил Марк.

– Неплохо. Я хочу сказать, что в прошлую пятницу дьявол привел заполночь женщину, а потом вроде бы сидел на диване, но не плакал. И это поуже кое-что.

– Папа Джейка борется с горем по-своему, – заметил Марк, обращаясь ко мне.

– Трахается, – пояснил Джейк. – Тупо трахается. Как сексуальный маньяк.

– Эх, хотел бы моя персона являться молодым! – мечтательно протянул Фред. Он был в рубашке с галстуком. Фред был приметно из тех мужчин, которые без галстука чувствуют себя раздетыми. – Думаю, это был бы чудный приём почувствовать на своей шкуре вечное упокоение Джилли.

– Двоюродная сестричушка подклеила мужика на похоронах моей тети, – сообщила сидевшая в углу женщина. Кажется, ее звали Линн. Точно не помню.

Она была маленькой, кругленькой, с густой челкой темно-каштановых, самоочевидно крашеных волос.

– Неужто напрямую на похоронах?

– Она сказала, они отправились в мотель моментально со временем поминок. – Линн пожала плечами. – Очевидно, это был порывистый всплеск.

Я попала в неподходящее место. Теперь мы сие однозначно видела. И начала задорно набирать вещи, при случае гадая, как лучше поступить: обнародовать о своем уходе или просто из-под руки свалить.

Но тут Мака повернулся ко мне и выжидающе улыбнулся.

Я ответила ему пустым взглядом.

Он поднял брови.

– Ой! Я? На самом деле… автор собиралась уходить. Думаю, я… Словом, я хочу сказать, что не уверена, что…

– Ну, в первый дата безвыездно хотят уйти, моя дорогая.

– Я тоже хотел уйти. Даже во второй и в третий раз.

– Это все печенье. Я постоянно твержу Марку, что надо разметать хворост получше.

– Просто изложи нам всё-таки в общих чертах. Расслабься. Ты среди друзей.

Они смотрели на меня, ждали. И я поняла, что не могу сбежать.

– Хм… Ладно. Ну, меня зовут Луиза, и человек, которого я… любила… умер в тридцать пяточек лет.

Кое-кто из сидевших в зале предупредительно кивнул.

– Слишком молодой. Луиза, при случае сие случилось?

– Двадцать месяцев назад. И неделя. И два дня.

– Три года, две недели и два дня, – улыбнулась ми Наташа.

Я услышала сочувственные шепотки. Сидевшая около Дафна погладила меня по ноге пухлой рукой в кольцах.

– Мы здесь поуже часто обсуждали, что, нет-нет да и пограничный персона умирает молодым, это особенно хоть в гроб ложись пережить, – заметил Марк. – Как долго вас были вместе?

– Э-э-э… Мы… ну… только-только дешевле шести месяцев.

Я поймала на себе удивленные взгляды.

– Хм… конец непродолжительное знакомство.

– Уверен, одонтагра Луизы от этого нисколько не меньше, – примирительно произнес Марк. – Луиза, а как он ушел?

– Куда ушел?

– В общем, умер, – подсказал Фред.

– Ой! Он… э-э-э… покончил бытие самоубийством.

– Ты, наверное, испытала истый шок.

– Не совсем. Я знала, что он сие планирует.

Есть особенный разряд тишины. Такая покой повисает в комнате, если ваша милость говорите людям, считающим, примерно они знают ни капельки безвыездно о смерти любимого человека, что это в отдалении не так.

Я перевела дыхание.

– Он задумал слить расчет с жизнью снова до нашего знакомства. Я попыталась его переуверить и не смогла. Поэтому моя особа поехала с ним, чай пишущий эти строки любила его, и тогда сие вроде бы имело смысл. Но сейчас ми таково не кажется. Вот почему моя особа здесь.

– Смерть во всякое время бессмысленна, – заявила Дафна.

– Если всего-навсего твоя милость не буддист, – сказала Наташа. – Я пытаюсь обрести миросозерцание буддистов, но мне становится страшно, что Олаф вернется ко мне в виде мыши и я могу ненароком его отравить. – Она передернула плечами. – Ведь нельзя не куда ни глянь сеять отраву. В нашем доме невпроворот мышей.

– И не надейся от них избавиться. Они совсем как блохи, – заметил Сунил. – На одну в поле зрения должно сто эдак притаившихся.

– Наташа, милочка, ты все же думай, что делаешь, – сказала Дафна. – А вдруг окрест бегают сотни маленьких Олафов. И мой древний славянин равно как может прийтись середь них. Ты могла влить ложку дегтя в бочку меда их обоих.

– Ну, – встрял в разговор Фред, – если бы быстро питать доверие ко кому буддистам, то он тотально был в силах вернуться в виде кого-то еще. Разве нет?

– А что, когда сие мушка или вроде того и Наташа ее равным образом убила?

– Не хотел бы мы вернуться в виде мухи, – поморщился Уильям. – Отвратительные черные волосатые создания.

– Я же не серийный убийца, – обиделась Наташа. – Тебя послушать, так я исключительно тем и занимаюсь, что уничтожаю реинкарнированных мужей.

– Ну, та мышка фактически могла фигурировать чьим-то мужем. Даже когда симпатия и не Олаф.

– По-моему, нам стоит попробовать обернуть словца два в более конструктивное русло, – утомленно потирая виски, произнес Марк. – Луиза, ты молодец, что решилась подступить семо и поведать свою историю. Почему бы тебе не рассказать нам маленько более о том, как ты и… кто именно сие был? – словом, как вы встретились? Ты здесь в круге доверия. Не волнуйся. Мы дали обязательство, что наши истории не выйдут за пределы сих стен.

И тут ваш покорный слуга по стечению обстоятельств перехватила соображение Джейка. Он посмотрел на Дафну, спустя время на меня и едва осязаемо покачал головой.

– Мы познакомились на работе, – сказала я. – Его звали… Билл.


Несмотря на данное папе обещание, я решила значительнее не ходить на собрания психологической группы поддержки тех, кто хочет ворошиться дальше. Но мое регресс на работу было ужасным, и к концу дня я поняла, что сейчас менее токмо хочу попасть в своей незначащий квартире.

– Ты вернулась!

Карли поставила на барную стойку чашку кофе, взяла у посетителя, клеймящий по виду какого-то бизнесмена, денюжка и обняла меня, продолжая при этом одним стремительным движением метать монеты в соответствующие выделения ящика кассы.

– Что, нечистый возьми, произошло? Тим сказал нам, личиной с тобой содеялось несчастье. А потом спирт уволился, и я не знала, вернешься ли ты.

– Долго рассказывать, – ответила ваш покорнейший слуга и изумленно уставилась на нее. – Хм… А что сие на тебе такое надето?

Понедельник, девять утра. Аэропорт – сплошное сине-серое расплывчатое недостаток из пассажиров-мужчин, заряжающих ноутбуки, глядящих на экран айфонов, читающих газеты или обсуждающих по телефону биржевые индексы.

– Да уж. Ну, за время твоего отсутствия часть изменилось.

Подняв голову, я обнаружила, что бизнесмен сделано оказался по другую сторону барной стойки. Я удивленно покосилась на него и поставила сумку.

– Э-э-э… коли вы не затруднит пообождать меня в зале, я вас обслужу…

– Вы, должно быть, Луиза. – Он протянул ми руку. Его рукопожатие было небрежным и довольно холодным. – Я новый руководящий сего бара. Рич Персиваль.

Я посмотрела на его прилизанные волосы, костюм, голубую рубашку. Интересно, и что сие за бары такие, которыми дьявол заранее управлял?

– Приятно познакомиться.

– Значит, вы та самая, что целых двуха месяца отсутствовала.

– Ну да. Я…

Он прошелся по-под выставленных в ряд стаканов, обвел критическим взглядом попросту каждую бутылку.

– Хочу установить вы в известность, что я нисколечко не фанат работников, вечно сидящих на больничном. – (Я вдруг почувствовала, что воротничок врезается в шею.) – Луиза, я просто… объясняю вам свою позицию. Я не из тех управляющих, кто будет заволакивать глазищи на нарушения. Да, во многих компаниях в качестве поощрения персоналу даются отгулы. Но только не в тех компаниях, где работаю я.

– Уж можете ми поверить, я вовсе не считала последние девять недель отгулами в качестве поощрения.

Он обследовал нижнюю геликоид крана и задумчиво вытер ее большим пальцем. Мне пришлось сосредоточиться с духом, заранее нежели сделать первые шаги говорить.

– Я упала с верхнего этажа. Если хотите, могу представить шрамы впоследствии операций. Чтобы вы, упаси господи, не подумали, что я захочу сие повторить.

Он окинул меня изумленным взором:

– Ваш сарказм сполна неуместен. Я отнюдь не утверждаю, что с вами может приключиться дежурный бедный случай, но, буде учесть, что вы проработали в нашей компании общей сложности ничего, ваш отпуск по болезни думается ми не должно быть места длинным. Это все, что я хотел вас сказать. Чтобы вам взяли себя на заметку.

У него были запонки с гоночными машинами. Секунду-другую аз многогрешный их безропотно разглядывала.

– Мистер Персиваль, ваше сведения принято. В дальнейшем постараюсь уклоняться несчастных случаев с почти летальным исходом.

– И вам понадобится униформа. Если подождете высшая оценка минут, я принесу вы ее со склада. Какой у вас размер? Двенадцатый? Четырнадцатый?

– Десятый, – ответила я.

Он удивленно поднял брови. Я последовала его примеру. Когда спирт исчез в своем кабинете, Карли, стоявшая у кофемашины, послала ему вослед сладкую улыбку.

– Вот хреноплет, – процедила она.


И Карли не ошиблась. Начиная с самого первого момента, как я заступила на работу, Рид Персиваль, выражаясь словами папы, прилип ко мне правильно банный лист. Он снимал с меня мерки, исследовал отдельный закоулок в баре на предмет микроскопических крошек от арахиса, ювелирно проверял устройство гигиенических требований, собственноручно подсчитывал выручку и отпускал нас на дом только лишь тогда, эпизодически число всех пробитых чеков до последнего пенс сходилась с наличностью в кассе.

У меня вяще не оставалось времени пустословить с посетителями, верифицировать на мониторе промежуток времени отправления, платить забытые паспорта, впялиться из огромного застекленного окна на взлетающие самолеты. Теперь моя особа пусть даже не успевала пережить досада при звуках «Кельтских свирелей Изумрудного острова», производство третий. Если посетителя не удавалось отыметь в течение десяти секунд, Ричард, как по мановению волшебной палочки, появлялся из кабинета, демонстративно вздыхая, а затем громогласно извинялся за то, что гостя заставили в такой мере протяжно ждать. Мы с Карли, в большинстве случаев занятые в это момент обслуживанием других клиентов, неощутительно обменивались сердитыми и презрительными взглядами.

Первую половину дня некто тратил на встречи с поставщиками, вторую – на телефонные злословие с головным офисом, неся жуткую околесицу о посещаемости и затратах на одного клиента. Он заставлял нас втюхивать чуть ли не каждому посетителю сильнее дорогие постные и отчитывал, даже если наша сестра сего не делали. Одним словом, радости было мало.

Но ко всем прочим неприятностям у нас снова появилась униформа.

Карли вошла в дамскую комнату, от случая к случаю ваш покорнейший слуга поуже заканчивала переодеваться, и встала неподалёку со мной пизда зеркалом.

– Мы похожи на пару идиоток, – сказала она.

Какой-то маркетинговый гений, занимавший высшую фаза корпоративной лестницы, оказался недоволен черными юбками и белыми блузками, решив в результате, что национальные ирландские костюмы пойдут на пользу яма баров «Шемрок и кловер». Эти национальные ирландские костюмы несомненно были придуманы тем, кто искренне верил, якобы дублинские деловые слабый пол и кассирши из супермаркетов в большинстве случаев ходят на работу в изумрудно-зеленых вышитых жилетах, гольфах и танцевальных туфлях со шнуровкой. Ну и в придачу в париках с локонами.

– Господи, если бы муж юноша увидел меня в таком виде, он бы безошибочно меня бросил! – Карли прикурила сигарету и забралась на раковину, воеже нейтрализовать установленную на потолке пожарную сигнализацию. – Представляешь, спервоначала симпатия незначительно было не попытался меня поиметь. Извращенец.

– Интересно, а что тут должны девать кого мужчины? – Я одернула короткую юбку и опасливо покосилась на зажигалку Карли, прикидывая, легко ли воспламеняется новая одежда.

– Сама посуди. Из мужчин туточки всего лишь единолично Ричард. И ему случается ходить эту жуткую рубашку с зеленым логотипом. Бедняга!

– И это все?! Что, никаких эльфийских остроносых туфель? Никаких шляп с высокой тульей, как у лепрекона?

– Надо же, как удивительно! Выходит, только мы, девочки, должны облюбовать на работе как следует порнографические лилипутки.

– В этом парике пишущий эти строки похожа на Долли Партон [6] в молодости.

– Попробуй рыжий. Нам еще монументально повезло, что есть три цвета на выбор.

И тут пишущий сии строки услышали, что нас зовет Ричард. При звуках его голоса у меня рефлекторно скрутило живот.

– Так или иначе, я здесь как следует не останусь. Я ему шелковица устрою «Риверданс». Прямиком на выход – и сразу на другую работу, – заявила Карли. – Пусть засунет чертов трифоль [7] в свою тощую корпоративную задницу. – И, исполнив бог знает что такое, что я назвала бы ядовитой пародией на прыжок и подскок, Карли презрительно покинула дамскую комнату.

Остаток дня автор вздрагивала от постоянных разрядов статического электричества.


Собрание группы психологической поддержки закончилось в половине десятого. Я вышла на улицу и, насквозь обессилев задним числом трудного дня, вдохнула полной грудью хоть выжми неотапливаемый воздух. Потом стащила жакет – больно жарко, – как с неба свалился поняв, что оголяться на глазах у незнакомых людей ни в какой степени не позорнее, чем разгуливать в псевдоирландском танцевальном наряде.

Я не смогла апострофировать кого об Уилле, добро бы отдельные люди говорили о своих утратах так, словно бы любимые человечество все еще были неотъемлемой долею их жизни и находились около совершенно рядом.

– О да, моя Джилли неусыпно где-то делала.

– Не могу раскрутить себя уничтожить голосовое передача брата. Я должен сезон от времени слышать его голос, дай тебе не забыть, как он звучит.

– Иногда автор этих строк слышу, как он ходит в соседней комнате.

А я хоть не решалась чавкнуть громко прозвище Уилла. Их рассказы о семейных отношениях, о тридцати годах брака, об общих домах, детях и так ужотко заставляли меня отзываться себя мошенницей. Ведь мы ухаживала за ним только цифра месяцев. Я любила его и проводила в последний путь. Но разве эти, в сущности, посторонние люд способны постичь стремительную динамику наших отношений за каких-то цифра месяцев? Как объяснить им, зачем ты да я без слов понимали дружок друга? Почему у нас были приманка шутки, домашние секреты и своя, существовать может, суровая правда? И как сильно сии короткие полдюжины месяцев изменили мое мироощущение? Ну и наконец, как ему посчастливилось настоль уписать выше- мир, что без него возлюбленный ничуть опустел?

Да и вообще, что за квинтэссенция ласкать и лелеять свою скорбь? Словно неутомимо расколупывать рану, не давая ей своим чередом заживать. Я знала, на что подписывалась. Я знала, какова была моя роль. Но какой квинтэссенция долдонить сие снова-здорово и снова.

Нет, хорошего понемножку. Ноги моей вяще тута не будет. В чем автор еще без мала не сомневалась. А папе моя персона найду который сказать.

Я медленно шла по парковке, шарила в сумочке в поисках ключей от машины и уговаривала себя, что по крайней мере теперешний вечеринка моя персона не буду валять дурака в одиночестве пизда телевизором, с ужасом думая о том, что уже после дюжина часов хочешь не хочешь, а придется оказываться на работе.

– На самом деле его однако звали не Билл, так?

Я удивленно подняла голову и обнаружила идущего рядышком со мной Джейка.

– Да.

– Наша Дафна положительно как настоящая должность теле- и радионовостей в одном лице. Намерения у нее самые хорошие, но ты пусть даже не успеешь вскричать фразу «реинкарнация грызунов», как все, кто входит в круг ее общения, будут в курсе твоей истории.

– Спасибо, что предупредил.

Он ответил ми широкой ухмылкой и кивнул на мою юбку из люрекса:

– Кстати, атомный прикид. Очень к лицу для групповых занятий со скорбящими.

Джейк остановился, с целью покончить шнурок. Я тоже остановилась и, маленько поколебавшись, сказала:

– Прими мои соболезнования по поводу своей мамы.

Джейк нахмурился:

– Не надо где-то говорить. Это как в тюрьме. Там у человека не положено спрашивать, за что возлюбленный сидит.

– Правда? Ой, извини. Я не хотела…

– Расслабься. Я пошутил. Ладно, увидимся на следующей неделе.

Какой-то человек, стоявший прислонившись к мотоциклу, приветственно поднял руку. А когда Джейк подошел к нему, заключил мальчика в медвежьи объятия и поцеловал в щеку. Я даже застыла на месте от неожиданности. В наше миг было ново видеть, с тем папаша на людях целовал сына, вышедшего из дошкольного возраста.

– Ну и как все прошло?

– Нормально. Как всегда. – Джейк кивнул в мою сторону. – Ой, а это… Луиза. Она новенькая.

Мужчина отзывчиво смотрел на меня, щурясь от лучей вечернего солнца. Высокий, широкоплечий, со сломанным носом и татуировками на правой руке, на взгляд смахивающий на бывшего боксера.

– Джейк, была рада познакомиться. До скорого. – Вежливо кивнув отцу Джейка, я помахала рукой и направилась к своей машине.

Но тут пишущий эти строки поймала на себе немигающий мужчинский лицезрение и почувствовала, что краснею.

– Вы та самая девушка.

Ох нет , подумала я, паче чаяния замедлив шаг. Только не здесь.

Я уставилась под ноги, в надежде сосредоточиться с духом. Затем против воли повернулась:

– Ладно. Как я уж объяснила во время связи с группой, мой друг привык сам по себе думать решения. А мне оставалось всего поддерживать его. Но, честно говоря, это отнюдь не та тема, которую ми хотелось бы обдумывать по прямой сейчас, тем более с незнакомым человеком.

Отец Джейка упрямо продолжал меня рассматривать. Он даже заслонил зенки ладонью от солнца.

– Ну, я согласна, что такое не каждый станет понять. Но что было, то было. Сегодня мы не в настроении дебатировать принадлежащий выбор. И вообще, я ужасно устала, у меня был единаче оный денек, а теперь ваш покорный слуга нетрудно хочу домой.

– Не знаю, о чем ваша сестра после этого говорите, – склонив голову набок, сказал он. – Хромота. Просто мы заметил, что вы хромаете. Вы ведь живете в районе новой застройки на Хай-стрит, да? Вы та самая девушка, что упала с крыши. Март. Апрель.

И я зараз узнала его.

– Ой… Вы были…

– Парамедик. Из той бригады, которая вы тут-то подобрала. А я совершенно гадал, что с вами затем стало.

У меня можно подумать скала с души свалился. Я обвела глазами его лицо, волосы, руки, рефлекторно, решительно как собака Павлова, восстановив в памяти мельчайшие подробности – успокаивающие прикосновения его рук, звуки сирены, бесцветный вонь лимона, – и облегченно вздохнула:

– Все хорошо. Ну, если честно, не совсем хорошо. У меня штифтик в бедре, и новый босс – форменный засранец, и я – самочки видите – хожу на занятия группы психологической поддержки в сырой духовный комната вкупе с людьми, которые реально, реально…

– Печальные, – подсказал Джейк.

– Бедро восстановится. И уж верно не помешает вашей танцевальной карьере.

У меня из груди вырвался отрывистый, хриплый смех.

– Ой нет! Нарядом пишущий эти строки обязана новому боссу. Тому, тот или другой засранец. Обычно мы этак не одеваюсь. Ладно, проехали. Еще раз спасибо. Ух ты! – Я приложила руку ко лбу. – Надо же, как странно. Ведь вас меня спасли.

– Ужасно премило снова-здорово вам видеть. Нам не часто удается узнать, что стало с нашими пациентами.

– Вы отлично поработали. Просто… Ну, вы были весть добры ко мне. И я сего вовек не забуду.

– De nada.

– Де – что?

– De nada. Испанский. Пустяки.

– Ну тогда беру приманка трепотня назад. Спасибо за пустяки.

Он улыбнулся, отвернулся и вскинул руку. Рука у него была здоровенная.

Оглядываясь, я так и не поняла, что заставило меня его окликнуть.

– Эй!

– На самом деле меня зовут Сэм, – остановившись, сказал он.

– Сэм, я тогда всерьёз невзначай упала.

– Вот и хорошо.

– Нет, правда. Понимаю, вы встретили меня на собрании группы психологической поддержки и все такое, но должна вы сказать, я никогда не стала бы хлопотать с крыши.

Он окинул меня проницательным взглядом бог не обидел повидавшего на своем веку человека, которому не раз приходилось слышать подобные разговоры.

– Что ж, я рад.

С минуту пишущий сии строки без труда стояли и смотрели наперсник на друга. Затем некто помахал ми рукой:

– Был рад повидаться с вами, Луиза.

Он надел шлем, Джейк взобрался на сиденье за его спиной. И я поймала себя на том, что провожаю глазами отруливающий мотоцикл. А поскольку автор продолжала смотреть, то заметила, как Джейк, надевая шлем, удивленно округлил глаза. А затем ваш покорнейший слуга вспомнила, что он говорил на той встрече.

Сексуальный маньяк.

– Идиотка, – сказала ваш покорный слуга себя и похромала по горячему асфальту туда, где моя станок тайный варилась на вечернем солнце.

Глава 5

Я жила на окраине Сити. А на случай, коли аз многогрешный в этом сомневалась, лично при помощи с дороги был вырыт гигантский котлован, оцепленный строительным забором, на котором было написано: «ФАРТИНГЕЙТ. ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ СИТИ». Мы находились то-то и есть в той самой точке, где к храмам из сверкающего стекла, возведенным для поклонения золотому тельцу, притулились убогие кирпичные дома, в которых разместились магазинчики с восточными пряностями и круглосуточные бакалейные лавки, стриптиз-бары и непотопляемые конторы заказа такси. Мой многоквартирный жилище стоял в окружении складского будто зданий, удивленно и с опаской смотревших на победное атака стекла и стали; их единственной надеждой на спасение были джус-бары для хипстеров и временные магазины, торгующие в розницу. Я никого после этого не знала, за исключением Самира, хозяина круглосуточного магазинчика, и женщины из булочной; эта женщина постоянно приветливо улыбалась, но, похоже, не говорила по-английски.

Вообще-то, такая неизвестность меня полностью устраивала. Ведь ваш покорный слуга переехала сюда, в конце-то концов, чтобы спрятаться от прошлого, от неприятного чувства, так сказать окружающие знают обо мне буквально все, что можно знать. Но большой град начал ступень за ступенью меня менять. Я мало-помалу познакомилась с тем его уголком, тот или другой выбрала для себя, с его ритмом жизни и подводными камнями. Я усвоила, что, неравно принести денег алкашу на автобусной станции, он уже от тебя не отстанет, поселится под дверью твоей квартиры на ближайшие восемь недель. Я усвоила, что ночью шествовать по своему кварталу умнее итого с крепко зажатыми посреди пальцами ключами и что, когда требуется сходить по прошествии полуночи за бутылкой вина, умнее лишь не смотреть в сторону компании парней, меняющих денежка близко «Кебаб корнер». Я научилась засыпать под несмолкаемый рокот полицейского вертолета над головой.

И я смогла выжить. Ну а кроме того, я лучше, чем кто-либо другой, знала, что в жизни случаются имущество и похуже.


– Привет.

– Привет, Лу. Ну что, вторично не спится?

– Здесь уже токмо десяток вечера.

– Так в чем дело?

Натан, былой физиотерапевт Уилла, последние девять месяцев провел в Нью-Йорке, пользуя директора крупной корпорации – мужчину средних лет, с отличной репутацией на Уолл-стрит, четырехэтажным особняком и миозитом. Звонить Натану по ночам во время приступов бессонницы уж вошло у меня в привычку. Ведь круглым счетом подкупающе сознавать, что где-то, пес с ним далеко, принимать человек, что тебя понимает, даже если во время беседы с ним автор порой и чувствовала чухалка уколы зависти. Все, опричь меня, смогли вырабатываться дальше. Все, сверх того меня, неизвестно почему достигли.

– Ну и как там Большое Яблоко?

– Неплохо? – С его новозеландским акцентом до сей времени утвердительные предложения звучали как вопросительные.

Я улеглась на диван, положив коньки на спинку.

– Угу. Нельзя сказать, что твой протест чрезмерно информативен.

– Ладно. Мне подняли зарплату. И это здорово. Через пару недель собираюсь шмякаться домой, прийти с визитом своих стариков. Уже заказал билеты. Что тоже жуть хорошо. Они на седьмом небе от счастья, в силу того что сколько медсестра родила ребенка. Ой, и я познакомился с классной телкой в баре на Пятой авеню, и мы с ней качественно поладили, но, в отдельных случаях автор этих строк пригласил ее на свидание, она спросила, чем я занимаюсь, и сказала, что встречается только лишь с парнями, которые ходят на работу в костюме. – Натан озорно рассмеялся.

Я тоже неумышленно улыбнулась:

– Значит, милосердный балахон ее не устраивает?

– Выходит, что так. Хотя симпатия и заявила, что если бы аз многогрешный был настоящим доктором, то она, присутствовать может, еще подумала бы. – Он снова засмеялся. Его хладнокровию дозволяется было всего-навсего позавидовать. – Девицы такого сорта становятся весть говнистыми, ежели твоя милость не водишь их по крутым ресторанам и все такое. Так что отпустило об этом враз узнать. А как ты?

– Живу потихоньку. Типа того, – пожала пишущий эти строки плечами.

– Ты по-прежнему спишь в его футболке?

– Нет. Она им в большинстве случаев не пахнет. И если честно, уже стала несильно пованивать. Я выстирала ее и завернула в папиросную бумагу. Но для совсем плохих дней у меня остался его джемпер.

– Хорошо, если под рукой убирать взять хоть что-то, за что допускается зацепиться.

– Да, и я об эту пору хожу на групповую психотерапию.

– Ну и как тебе?

– Жуть! Я чувствовала себя мошенницей. – Натан настойчиво ждал, непостоянно моя особа поправляла подушку под головой. – Натан, а что, разве автор этих строк самочки себя накручиваю? Иногда ми кажется, что я вообразила себя то, ась? посреди нами не было. Как можно было приближенно сил кто в отсутствии до чего войти во вкус человека за такое короткое время? И вообще, когда-никогда автор этих строк думаю о нас с Уиллом, то у меня невольно возникает вопрос: мы действительно любили кореш друга или все профессия в аберрации памяти? И чем пуще проходит времени, тем сильнее ми начинает казаться, что эти полдюжины месяцев без затей странный… сон.

– Тебе сие не приснилось, подруга, – крошку помолчав, произнес Натан.

Я потерла покрасневшие глаза:

– Неужели пишущий эти строки лишь только одна такая? Кто до сих пор приблизительно усиленно тоскует по нему?

Натан по новой помолчал.

– Не-а. Он был хорошим парнем. Можно сказать, лучшим.

Вот это-то ми и нравилось в Натане. Он спокойно относился к длинным паузам в телефонных разговорах. Я села и высморкалась.

– Так или иначе, я не уверена, что буду навещать занятия. Похоже, групповая психотерапия не для меня.

– Лу, но попробовать все же стоит. Нельзя судить, поможет сие тебе или нет, по одному занятию.

– Ты говоришь абсолютно как мой папа.

– А что? В здравом смысле ему не откажешь.

Я подскочила от звонка в дверь. Единственной, кто за все сие промежуток времени позвонил в мою дверь, была обращение Неллис из двенадцатой квартиры, которая недавно присест принесла ми мою корреспонденцию, в отдельных случаях письмоносица перепутал нашу почту. Но сейчас моя особа сомневалась, что в столь запоздалый время симпатия до этот поры бодрствует. И мне по ошибке не приносили ее еженедельника «Куклы времен королевы Елизаветы I».

В дверь в который раз позвонили. А затем в третий раз, бог настойчиво.

– Мне надо идти. Кто-то ломится ко мне.

– Не вешай носа, подруга! Все будет хорошо.

Я положила видеотелефон и осторожно поднялась. У меня здесь не было друзей. И я уже не успела придумать, как обзавестись друзьями, кабы твоя милость переехал в новый местность и до вечера занят на работе. А если бы шнурки решили нечаянно нагрянуть, воеже завезти меня противоположно в Стортфолд, они сделали бы сие днем, поелику сам черт из них не любил провожать машину в темноте.

Я продолжала ждать, в глубине души надеясь, что звонивший поймет свою ошибку и уйдет. Но звон продолжался, пронизывающий и непрерывный, чисто стоявший за дверью прислонился к звонку плечом.

Тогда мы встала и подошла к двери:

– Кто там?

– Мне надо с вами поговорить.

Девичий голос. Я глянула в глазок. Девушка смотрела себя под ноги, того аз многогрешный успела заметить как только длинные светло-каштановые грива и мешковатую кожаную куртку. Девушка крохотку покачивалась и терла нос. Пьяная?

– Думаю, вы ошиблись квартирой.

– Вы Луиза Кларк?

Я замерла.

– Откуда вас ясный путь мое имя?

– Мне надо с вами поговорить. Не могли бы вам несложно растворить дверь?

– На дворе сейчас ночь. Половина одиннадцатого.

– Угу. Вот почему ми не хотелось бы отражать на лестнице.

Но я колебалась. Я уже довольно века после этого скопидом и знала, что нельзя приотворять дверка незнакомым. В этом районе города тебе в квартиру в полном смысле слова был в силах позвониться нечаянный наркоман, в надежде шмальнуть денег. Но эта дев`онька говорила совершенно компетентно и явно не принадлежала к асоциальным элементам. И была ужас молодой. Слишком новобракосочетавшийся для журналистки, которую могла познакомиться летопись бывшего финансового гения, решившего угробить бытие самоубийством. Слишком молодой, чтоб в такой мере поздненько гулять. Я склонила голову набок, пытаясь разглядеть, нет ли возле с ней кого-нибудь еще. Вроде бы нет.

– Ты можешь сказать, что тебе от меня нужно?

– Но только не здесь.

Я открыла дверь, в какой степени позволяла цепочка, оказавшись фасом к лицу с непрошеной гостьей.

– Нет, так дело не пойдет. Я не буду словом перекидываться вследствие порог.

Судя по детской пухлости щек, ей явно было не больше шестнадцати. Длинные блестящие волосы. Долговязая, тощие айда обтянуты черными джинсами. Дурацкая подводка для глаз, а личико хорошенькое.

– Итак… Как, ты сказала, тебя зовут? – спросила я.

– Лили. Лили Хотон-Миллер, – вздернув подбородок, сказала она. – Послушайте, я хочу потолковать с вами о своем отце.

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь. Я не знаю ни живой души по имени Хотон-Миллер. Должно быть, тебе нужна какая-то другая Бог помог Кларк.

Я попыталась загородить дверь, но она сунула в щель нос туфли. Я возмущенно вытаращилась на юную нахалку.

– Его вовсе не так зовут, – произнесла возлюбленная с таким видом, как бы говорила с законченной дебилкой, а когда продолжила, бельма ее загорелись яростным огнем. – Его зовут Уилл Трейнор.


Лили Хотон-Миллер стояла посредь моей гостиной и разглядывала меня с беспристрастным интересом ученого, изучающего новоизобретённый лицо навозного червя.

– Ух ты! А что сие на вас такое надето?

– Я… ваш покорный слуга работаю в ирландском пабе.

– Танцуете на шесте? – Явно потеряв ко мне интерес, она медленно развернулась и обвела глазами комнату. – Вы что, точно тогда живете? А где ваша мебель?

– Я… исключительно ась? переехала.

– Один диван, безраздельно телевизор, две коробки книг? – Она кивнула на стул, на котором моя особа сидела, пытаясь перевести дыхание и переварить услышанное.

Я встала:

– Пойду налью себя выпить. Ты чего-нибудь хочешь?

– Кока-колу. Если, конечно, у вас не найдется вина.

– А сколько тебе лет?

– А почему вам сие интересует?

– Ничего не понимаю… – Я остановилась у кухонного прилавка и растерянно покачала головой. – У Уилла не было детей. А иначе автор непременно бы об этом знала. – Я нахмурилась, вдруг заподозрив подвох. – Это что, какая-то шутка?

– Шутка?

– Мы с Уиллом бездна говорили. Он бы ми верно сказал.

– Ага. Выходит, что нет. И мне нужно перекинуться словом о нем с кем-нибудь, кто не будет окунаться в истерику при упоминании его имени, как все прочие руки-ноги моей семьи. – Она взяла с каминной рать открытку от мамы и снова положила на место. – Я бы не сказала, что это шутка. Хотя нет. Мой настоящий папа – какой-то грустный увечный в инвалидном кресле. Типа аж смешно.

Я протянула ей стакаш воды:

– Но кто… кто именно твои родители? Я имею в виду, кто твоя мама?

– А у вас, случайно, нет сигаретки? – Она принялась шагать не так плохо по комнате, трогая по сию пору подряд, беря в руки мои немногочисленные личные бебехи и снова возвращая их на место. Когда аз многогрешный покачала головой, она сказала: – Мою маму зовут Таня. Таня Миллер. Она замужем за моим отчимом, которого зовут Фрэнсис Тупой Урод Хотон.

– Милое имя.

Она поставила стакан, вытащила из кармана куртки пачку сигарет и прикурила одну. Я хотела сказать, что у меня на родине не курят, но от растерянности не нашла подходящих слов, а потому просто-напросто открыла окно.

Я не могла отвлечь от нее глаз. Сейчас, приглядевшись повнимательнее, я действительно заметила некое соответствие с Уиллом. Те же голубые глаза, тот же паточный колер волос. Знакомая стиль казнить от повешение подбородок при разговоре, ему и игра в карты в руки неотрывный взгляд. А может, я просто видела то, что мне желательно видеть? Она посмотрела в окно на улицу внизу, прямо думая о чем-то своем.

– Лили, заранее нежели да мы с тобой продолжим, я бы хотела кое-что…

– Я знаю, что он умер. – Она сильно затянулась и выпустила в потолок струйку дыма. – Одним словом, вот как я сие выяснила. По телевизору показывали неигровой жутик об эвтаназии, и они упомянули его имя, маменька одновременно ни с того ни с сего основные принципы истерить и кинулась в ванную, Урод уходи за ней, а я осталась вслушиваться под дверью. Мама была прямо-таки в шоке, чай возлюбленная понятки не имела, что он оказался в инвалидном кресле. Я все слышала. Конечно, невозможно сказать, как пишущий эти строки не знала, что Урод не мой биологический отец. Мама говорила, что мой биологический батька был настоящим засранцем и даже слышать обо мне не хотел.

– Уилл не был… засранцем.

Она передернула плечами:

– По рассказам, итак вроде бы так. Но в любом случае, от случая к случаю ваш покорнейший слуга пыталась задавать ей вопросы, она начинала волноваться и говорить, что я знаю все, что мне повелось знать, и что Урод Фрэнсис стал для меня прекрасным отцом, таким, каким Уиллу Трейнору и не снилось, и что по отношению ко всему хрия закрыта.

Я сделала хлебок воды. Мне еще вовек эдак страшно не хотелось выпить.

– Ну и что твоя милость сделала?

Она пожала плечами и снова затянулась сигаретой.

– Я, естественно, прогуглила его. И нашла вас.


Мне надо было побыть одной. Надо было терпеть услышанное. Слишком числа для одного раза. Новости без затей свалили меня с ног. Я не знала, что и думать об этой ершистой девушке, разгуливавшей по моей гостиной и буквально наэлектризовавшей дух вокруг.

– Значит, он совсем обо мне шиш не говорил, да?

Я во все бельма смотрела на ее балетки, бояться потрепанные, чисто их домовитка исходила в них по-под и поперек совершенно лондонские улицы. И у меня сразу возникло такое чувство, мнимый меня пытаются дать место на крючок.

– Лили, как тебе лет?

– Шестнадцать. А я уж на что немножечко на него похожа? Я видела снимки в «Гугле», но, может, у вас принимать его фото? – Она обвела глазами гостиную и остановила суждение на сложенных в углу коробках. – А что, вы еще не распаковали ваши фотографии?

Она покосилась на сложенные в углу картонные коробки. А что, разве симпатия начнет рыться в моих вещах и найдет кардиган Уилла? Я почувствовала наскок паники.

– Хм. Лили. Слишком литоринх бессчетно впечатлений для одного вечера. И если твоя милость та, за кого себя выдаешь, тогда… нам питаться о чем поговорить. Но сейчас сейчас под одиннадцать, так что ну-ка отложим собеседование на более удобное время. А где твоя милость живешь?

– Сент-Джонс-Вуд.

– А… Хм… Твои родители, нужно быть, уже волнуются. Почему бы тебе не оставить собственный выпуск телефона, чтобы мы…

– Я не могу переть домой. – Она повернулась к окну и отработанным щелчком пальцев выкинула бычок в окно. – Откровенно говоря, я… ми не следовало тогда находиться. По идее, я должна состоять в школе. Я учусь в пансионе. Они уже конечно меня обыскались. – Она вытащила телефон, посмотрела на экран и, негодующе нахмурившись, сунула зуммер противоположно в карман.

– Ну, я… не знаю, чем еще могу присутствовать тебе полезна…

– Я тут подумала, может, мне лучше остаться здесь. Хотя бы на эту ночь? И тогда ваша милость смогли бы пока что кой-что о нем рассказать.

– Остаться здесь?! Нет. Нет. Прости, но это невозможно. Я ведь тебя ничуть не знаю.

– Но зато ваша милость знали мои папу. Вы действительно считаете, примерно некто был не в курсе, что у него принимать дочь?

– Тебе время домой. Послушай, нуте позвоним твоим родителям. Чтобы они за тобой приехали. Давай где-то и сделаем, а я…

Она негодующе уставилась на меня:

– Я думала, вы мне поможете.

– Лили, я обязательно тебе помогу. Но это не дело…

– Значит, вы мне не верите, да?

– Я понятия не имею, чем могу…

– Вы просто не хотите помочь. Вы ничего не хотите делать. И разве вас взять хоть что-нибудь рассказали ми о папе? Ничего. И разве ваша сестра ми уж на что один раз помогли? Нет. Спасибочки.

– Да ладно тебе… Это несправедливо… Мы ведь только…

Но она швырнула в окно случающийся окурок, вкрутую развернулась и вышла из комнаты.

– Что? Куда твоя милость идешь?

– Ой, вам-то сколько за печаль? – ответила она, и прежде нежели мы успела отворить рот, входная дверка с шумом захлопнулась. Лили исчезла.


Я неподвижно сидела на диване, пытаясь расчухивать произошедшее, альт Лили вновь целую вечность продолжал рокотать у меня в ушах. Я не ослышалась? Я снова и снова, вопреки на гул в голове, в глубине сердца прокручивала сотрясение воздуха Лили.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Мама Лили, очевидно, сказала ей, что Уилл не захотел узнавать дочь. Нет, он непременно сказал бы мне, всех благ некто в курсе. У нас не было дружок от друга секретов. Ведь я могли бредить обо всем на свете, тем никак не менее так? И все же меня раздирали сомнения. А что, разве наперекор моим ожиданиям Уилл не был со мной до конца откровенен? Неужели дьявол был ловок совсем отколоть из головы оный факт, что у него очищать дочь?

Когда автор этих строк поняла, что горькие мысли назойливо крутятся в голове, я сдалась и взяла в руки ноутбук. Уселась по-турецки на диван и набрала в поисковике: «Лили Хоутон-Миллер», но, не получив результата и попробовав до некоторой степени вариантов написания фамилии своей гостьи, остановилась под конец на «Лили Хотон-Миллер», позже что-что искатель выдал ми результаты хоккейных матчей, опубликованные школой под названием «Аптон Тилтон» в графстве Шропшир. Я открыла картинки – и пожалуйста, Лили собственной персоной: серьезная девчуга в строю улыбающихся юных хоккеисток. «Лили Хотон-Миллер отважно, хоть бы и не слишком удачно, играла в защите». Снимок двухлетней давности. Школа-пансион. Ну да, она говорила, что сейчас должна была оказываться в пансионе. Но это до этих пор абсолютно не означало, что Лили имеет какое-то аспект к Уиллу или что ее стрефил в сущности говорила правду о том, чья она дочь.

Тогда автор этих строк сузила разыскание до «Хотон-Миллер» и нашла короткую заметку о посещении Фрэнсиса и Тани Хотон-Миллер банкета в отеле «Савой», а также датированный годом вначале вопрос на получение разрешения на строительство винного погреба в доме в Сент-Джонс-Вуде.

Немного подумав, я набрала «Таня Миллер» и «Уильям Трейнор» и неожиданно попала на страницу в «Фейсбуке», открытую восемнадцать месяцев отворотти-поворотти выпускницами Университета Дарема, где несколько женщин, имена которых по неизвестной причине заканчивались на «елла»: Эстелла, Фенелла, Арабелла, – обсуждали кончина Уилла.


Я не поверила, когда-когда узнала об этом из выпуска новостей.

Из всех людей именно – он! Покойся с миром, Уилл.

Жизнь прожить – не поле перейти. Вы ведь знаете, что Рори Эпплтон погиб на островах Теркс и Кайкос во время крушения быстроходного катера.

Изучал географию? Рыжеволосый такой?

Нет, философию, политику, экономику.

По-моему, я с ним целовалась на балу для первокурсников. Огромный язык.

Фенелла, я вовсе не нахожу сие смешным. Это неприлично.

И вообще, бедняга ранее умер.

А да не сделаете не Уилл Трейнор гулял с Таней Миллер всё окончательный курс?

Не понимаю, вследствие чего сие возмутительно бросать о том, что я, возможно, целовалась с кем-то, чуть потому, что ему было предназначено умереть.

Я совсем не заставляю тебя списывать историю. А вдруг сие прочтет его супруга и ей хорошенького понемножку удовольствие маленькое узнать, что ее приснопамятный лизался с какой-то девицей из «Фейсбука».

Уверена, она знает, что у него был безмерный язык. Она ведь была его женой.

Рори Эпплтон был женат?

Таня вышла замуж за какого-то банкира. Мне всегда казалось, что они с Уиллом безусловно поженятся. Роскошная пара.


Я кликнула на ссылку, и тут же выскочила снимок улыбающейся блондинки, тонкой как тростинка, с высокой прической; она стояла на ступенях совет регистрации с темноволосым мужчиной постарше. А несколько на некотором расстоянии виднелась хмурая девчуга в тюлевом платье. Девочка ясно напоминала Лили Хотон-Миллер, с которой аз многогрешный лишь почто познакомилась. Но фотография была семилетней давности, и, по правде говоря, на ней могла присутствовать запечатлена любая другая надутая юная подружка невесты с длинными светло-каштановыми волосами.

Я еще единожды прочитала ткань и закрыла ноутбук. И что пока что прикажете делать? Если симпатия в самом деле станция Уилла, может, пристало спознаться со школой? Хотя автор не сомневалась, что в подобных закрытых заведениях четко существуют домашние миропонимание касательно незнакомцев, интересующихся девочками-подростками.

А вдруг сие какая-то афера? Ведь Уилл был весьма состоятельным человеком. А потому тезис о том, что кто-то разработал хитроумный план, в надежде разбавить взяв семь раз Уилла на деньги, нисколечко не лишена вероятности. Когда папочкин друг-приятель Чоки умер от сердечного приступа, семнадцать засранец заявились на поминки, воеже информировать вдове, что он проспорил им деньги.

Нет, требуется существовать чертовски осторожной. Вотан неправильный шаг – и я опять-таки окунусь в пучину боли и страданий.

Но когда автор легла в кровать, мне показалось, примерно напев Лили эхом разносится по пустой квартире.

Моим отцом был Уилл Трейнор .

Глава 6

– Простите, у меня хронофор не сработал. – Я пулей пролетела мимо Ричарда, одергивая на ходу синтетическую юбку.

– Вы опоздали на сорок число минут. Это неприемлемо.

Восемь число утра. И как я успела заметить, мы с Ричардом были единственными живыми людьми в баре.

Карли уволилась. Причем инда не потрудилась уведомить об этом Ричарду лично. Она просто послала ему эсэмэску, что забросит чертову униформу в конце недели, и так как ей задолжали плату за чертов двухнедельный отпуск, она предлагает возьми хоть сие в зачет тех двух недель, которые надлежит избить за подачи заявления об уходе. «Если бы симпатия потрудилась исследовать должностную инструкцию для персонала, – бушевал Ричард, – то наверняка бы знала, что брать занятый оттяг в зачет отработки напрочь неприемлемо. Смотри раздел третий, все ясно как божий день, ЕСЛИ БЫ возлюбленная потрудилась заскочить в текст. И чертыхаться тоже напрочь неприемлемо».

Теперь ему придется произвести гряда официальных процедур, предусмотренных для поиска замены.

Что означало: доколь не будут закончены сии самые процедуры, мучиться придется только мне. И Ричарду.

– Простите. У меня кое-какие… проблемы дома.

Я резко проснулась в семь тридцать, в течение нескольких минут пытаясь вспомнить, в какой стране нахожусь и как меня зовут. А потом моя персона бестолково лежала в постели, не в состоянии пошевелиться, и перебирала в памяти перипетии вчерашнего вечера.

– Хорошие рабочая сила не тащат за собой близкие проблемы на рабочее место, – пропел Ричард, протискиваясь мимо меня с блокнотом в руках.

Я смотрела ему вслед, раздумывая над тем, есть ли у него не насчет частностей дом. Похоже, он проводил в дальнейшем не слишком бессчетно времени.

– Ага. Ну, хороший старейшина не заставляет своих подчиненных волочить униформу, которую даже если стриптизерши сочли бы усердствовать вульгарной, – пробормотала я, стуча на кассовом аппарате код, а свободной рукой поправляя посад юбки с люрексом.

Он резко развернулся и подошел ко мне:

– Что вы сказали?

– Ничего.

– Нет, я не глухой.

– Я сказала, что непременно учту на будущее. Спасибо, что напомнили, – елейно улыбнулась пишущий эти строки Ричарду.

Он задержал на мне лицезрение на несколько секунд дольше, чем требовалось, а затем сказал:

– Уборщица вторично заболела. Поэтому, загодя нежели возничь за стойку бара, вам придется спрятать самцовый туалет.

Его взгляд был упорным, он словно бросал ми вызов, заставляя уж на что черт знает что сказать. Я мысленно напомнила себе, что не могу затерять эту работу.

– Ладно, – сглотнула я.

– Кстати, в третьей кабинке низкий беспорядок.

– Чудненько, – бросила я.

Он развернулся и удалился к себе в кабинет. И пока симпатия шел, я мысленно посылала ему за огненные стрелы вуду.


– Сегодня съезд нашей группы посвящено чувству вины. За то, что остался жить, за то, что сделал недостаточно… Именно наитие вины как правило и мешает нам болтаться дальше.

Маркуха подождал, непостоянно автор сих строк не пустим по кругу жестяную коробку с печеньем, и наклонился во всем веточка вперед, пристально сжав руки. Он проигнорировал спокойный шум недовольства, вызванный самоочевидно не сливочным печеньем «Бурбон».

– Я был таково несдержан с Джилли, – нарушил тишину Фред. – Я имею в виду, в отдельных случаях у нее началась старческая деменция. У нее появилась навык установлять грязные тарелки в кухонный шкаф, а я находил их минуя небольшую толику дней… и, как не стыдно сказать, кричал на нее. – Он вытер глаза. – Ведь вперед симпатия была безупречной хозяйкой. И это поплоше всего.

– Фред, тебе пришлось долгие годы сносить деменцию Джилли. И надо бытовать сверхчеловеком, в надежде не испытывать чудовищного напряжения.

– Грязные тарелки примерно кого могут слить с ума, – заметила Дафна. – Наверное, я тоже орала бы что-нибудь ужасное.

– Но ведь в том не было ее вины, так-таки так? – Фред поерзал на стуле. – Теперь моя персона неустанно думаю об этом. Мне хочется обратить промежуток времени вспять. Надо было просто-напросто сполоснуть тарелки и ничего ей не говорить. А вместо того воеже кричать, устойчиво ее обнять.

– А я ловлю себя на фантазиях о мужчинах в метро, – призналась Наташа. – Иногда я, спускаясь по эскалатору, переглядываюсь с кем-нибудь, кто поднимается. С первым встречным мужчиной. А затем, еще не успев дотянуть до платформы, я начинаю выстраивать в голове наши отношения. Ну, вы понимаете, подобно симпатия бежит за мной к устью по эскалатору, так как знает, что между нами возникла некая магическая связь, и вот наш брат стоим и смотрим побратим на друга внутри толпы на линии Пикадилли, а затем отправляемся с выпить, и не успеваешь оглянуться, как…

– Похоже на фильмы Ричарда Кертиса, – заметил Уильям.

– Мне нравятся фильмы Ричарда Кертиса, – сказал Сунил. – Особенно микрофильм об актрисе и том мужчине в штанах.

– «Шепердс-Буш», – сказала Дафна.

Возникла короткая пауза.

– Дафна, полагаю, ты имела в виду «Ноттинг-Хилл», – улыбнулся Марк.

– А мне более нравится трансформация Дафны. Ну что? – фыркнул Уильям. – Что, уж и посмеяться нельзя?

– …А потом ваш покорный слуга представляю, что мы женимся, – продолжила Наташа. – Но затем, при случае в воображении пишущий эти строки сделано стою пред алтарем, меня беспричинно можно подумать током пронизывает: «Что я делаю?! Олаф умер итого три годы назад, а я сделано фантазирую о других мужчинах».

Марик откинулся на спинку стула:

– А ты не находишь, что после трех планирование жизни в одиночестве сие кардинально естественно? Фантазировать о других мужчинах?

– Но если бы автор этих строк подлинно любила Олафа, то вряд ли стала бы воображать о ком-то еще.

– Мы живем не в Викторианскую эпоху, – заметил Уильям. – И ты не обязана до скончания века держать на себе печаль по усопшему мужу.

– Но если бы моя персона умерла первой, мне бы не хотелось, чтоб Олаф в кого-то влюбился.

– Да ты все равно не узнаешь, – бросил Уильям. – Ты ведь будешь уж на том свете.

– А как насчет тебя, Луиза? – Маркуся заметил, что я молчу. – Тебя мучает зрение вины?

– А нельзя ли… Нельзя ли перекинуться словом о чем-нибудь другом?

– Я католичка, – заявила Дафна. – И чувство вины возникает у меня постоянно. Это все монахини, ну, вы знаете.

– Луиза, а чем тебе неприятна сегодняшняя тема?

– Милочка, а тебя что, в свой черед воспитывали в монастыре?

Я сделала хлебок кофе, ощущая на себя философия присутствующих. Ну давай же! Я тяжко сглотнула:

– Тем, что я не смогла его остановить. Иногда ми кажется, если бы автор была поумнее… Или отнеслась бы ко всему по-другому… Или была бы лучше… Ну, я не знаю. Наверное, выгодно отличается во всем.

– Ты винишь себя в смерти Билла, в силу того что аюшки? веришь, так сказать могла бы его остановить?

Я потянула за вылезшую из подола нитку. И когда верва оказалась у меня в руках, я почувствовала, что одновременно освободилась от неких внутренних запретов.

– А еще в том, что мой изображение жизни далек от того, что я ему обещала. Я чувствую себя виноватой в том, что он в действительности оплатил ми покупку квартиры, тем временем как моя сеструшка вовек не сможет санкционировать себя собственное жилье. И в том, что мне не нравится моя квартира, чай пишущий эти строки не чувствую ее своей. Я даже не хочу нагнать со временем уют, затем что симпатия ассоциируется у меня с тем фактом, что У… Билл умер, а я в каком-то смысле осталась в выигрыше.

– Ты не должна надсаживаться угрызениями совести через недвижимости, – нарушила воцарившуюся тишину Дафна.

– Я бы не отказался, так чтобы кто-нибудь оставил ми квартиру, – сказал Сунил.

– Но вам не кажется, примерно сие чрезвычайно медянка мифический конец? Человек умирает, любой извлекает из этого строгий урок, двигается в будущем и даже в результате получает чудесную награду. – Теперь мы говорила не думая. – Но я синь порох не сумела сделать. Провалилась по всем статьям.

– А мой папаня как с кем-нибудь переспит, так сразу плачет, благодаря этому что-то сие не мама, – выпалил Джейк, глядючи на нас из-под падавшей на глаза челки. – Он охмуряет женщин, с тем убивать их в постель, а затем страдает и кается. Словно когда возлюбленный полноте вкушать вчувствование вины впоследствии секса, то тогда совершенно о’кей.

– Значит, ты считаешь, что чувство вины служит ему некой опорой в жизни?

– Я просто считаю, или ты занимаешься сексом и радуешься, что занимаешься сексом…

– Вот я бы в точности не чувствовал себя виноватым, если бы занимался сексом, – не выдержал Фред.

– Или ты относишься к женщинам из гуманных побуждений и тогда не мучаешься угрызениями совести. Или ты заключая ни с кем не спишь и трепетно хранишь реминисценция о маме до тех пор, временно по сути дела не будешь добро складываться дальше. – При слове «трепетно» альт Джейка сломался, и он стиснул зубы.

К этому времени да мы с тобой сейчас успели свыкнуться к тому, что время от времени у членов нашей группы внезапно каменеют лица, и, следуя негласному кодексу чести, наскороту отворачивались, чтобы, не дай бог, не увидеть непрошеную слезу.

– Джейк, а ты говорил папе о том, что чувствуешь? – ласково спросил Марк.

– Мы с ним не говорим о маме. Понимаете, с ним всегда в порядке, сей поры да мы с тобой не упоминаем ее имени.

– Тебе жив не буду горько идти в одиночку такую ношу.

– Угу. Ну… смотри потому-то мы и здесь. Ведь так?

На секунду в комнате отсюда следует тихо.

– Джейк, солнышко, скушай печенье, – в конечном счете сказала Дафна, и мы в который раз пустили коробку по кругу, отдаленно успокоившись, от случая к случаю Джейк взял печенюшку.

Я продолжала вздумалось о Лили. И даже пропустила мимо ушей треба Сунила о рыданиях в кондитерском отделе супермаркета, но успела уместно произвести сочувственное мурло за рассказа Фреда о том, как он, надув пропасть воздушных шариков, в одиночестве справлял с утра до ночи рождения Джилли. Теперь, после порядком дней, та встреча с Лили поуже начинала представляться ми сновидением, ярким и сюрреалистическим.

Откуда у Уилла могла приступить дочь?


– Вы сегодня какая-то невеселая.

Я шла по парковке к своей машине и, наткнувшись на отца Джейка, стоявшего около своего мотоцикла, остановилась из первых рук в противовес него.

– У нас были учение по излечению скорби. И вряд ли позволяется ожидать, что я стоймя на пороге исполню чечетку.

– Что ж, тотально справедливо.

– Это не то… сколько ваш брат думаете. Я хочу сказать, профессия не во мне. А в… одном подростке.

Он поискал глазами отставшего от меня Джейка:

– Ладно. Тогда мы вы сочувствую. Хотя, с вашего позволения, вы явно жирно будет молоды, дай тебе у кого есть ребенка подросткового возраста.

– Ой, что вы! Она не моя. Просто все… в такой мере запутанно.

– Я с удовольствием дал бы вас благой совет. Но не знаю, в чем соль дела. – Он сделал деяние вперед, заключив Джейка в объятия, малец скорчил недовольную мину, но стерпел.

– Ну как, юный человек, ты в порядке?

– Отлично.

– Отлично, – покосившись на меня, повторил Сэм. – Ну вот, опять двадцать пять двадцать пять. Стандартный отказ подростка на любой вопрос. Война, голод, прибыль в лотерею, соглашение слава. И все несложно отлично.

– Сегодня меня не надо забирать. Я иду к Джулс.

– Может, все тебя подкинуть?

– Она живет пошел вон в том доме, – показал Джейк. – Я как-нибудь и сам дойду.

У Сэма на лице не дрогнул ни один мускул.

– Может, в следующий разок пошлешь ми эсэмэску? Чтобы аз многогрешный не тащился при помощи поголовно крепость и не тратил по-пустому время.

Джейк передернул плечами и пошел вперед, закинув рюкзачище на спину. Мы молча проводили его глазами.

– Ну что, увидимся позже? Да, Джейк?

Джейк, не оглядываясь, поднял руку.

– Ну ладно, – сказала я. – Вот теперь я, кажется, чувствую себя сколько-нибудь лучше.

В ответ Сэм только лишь кое-как осязаемо покачал головой. Он посмотрел следом Джейку с таким видом, примерно ему не хотелось отвязывать его от себя.

– У него по временам бывают тяжелые дни, – сказал Сэм и, повернувшись ко мне, добавил: – Луиза, вы не против пить со мной напиток бодрости или чего-нибудь еще? Чтобы автор не чувствовал себя законченным лузером. Вас ведь Лиза зовут, да?

Я вспомнила, что говорил Джейк на сегодняшней встрече.

В пятницу папа римский привел к себе эту чокнутую блондинку по имени Мэг, которая прямо помешалась на нем. И пока папаня был в душе, она все выпытывала у меня, говорил ли симпатия о ней в ее отсутствие.

Сексуальный маньяк. Но вполне милый, и именно некто тем временем собрал меня по частям в машине «скорой помощи», и вообще, альтернативным вариантом было высидеть полный приём дома, гадая о том, что происходит в голове у Лили Хотон-Миллер.

– Ладно, коли автор будем басить о чем угодно, но только не о несносных подростках.

– А мы можем перешепнуться о вашем прикиде?

Я посмотрела на свою зеленую юбку с люрексом и ирландские балетные туфли.

– Нет, конечно.

– Ну ладно, старание не пытка, – сказал он, оседлав мотоцикл.


Мы устроились на улице, за столиком пустого бара под боком от моего дома. Он пил черноволосый кофе, я – плодовый сок.

Теперь, в некоторых случаях не надо было уворачиваться от машин на парковке и лежать привязанной к больничной каталке, у меня появилась допустимость втихомолочку рассмотреть его. Я сразу обратила забота на красноречивую горбинку на носу и прищуренные бельма беда сколько повидавшего в этой жизни человека, которого нелегко удивить. Он был высоким, широкоплечим, наружность лица, пожалуй, погрубее, чем у Уилла, движения полно экономные, точно бы дьявол опасался как бы сокрушить или повредить. А еще ему воочью лишше нравилось слушать, чем говорить. Может, деяние было не кто иной в этом, а может, я просто отвыкла от мужского общества, но я поймала себя на том, что буквально не закрываю рта. Я говорила о своей работе в баре, заставляя его греготать над Ричардом Персивалем и моим ужасным нарядом, и о том, как странно который раз проявить себя дома, о папиных плоских шутках, о дедушке, с его пончиками, и о племяннике, с его нетривиальным подходом к использованию синего маркера. Я трещала без умолку, как на блюдечке понимая, что я, как обычно, не сказала о самом главном: об Уилле, о вчерашней сюрреалистической встрече, да и вообще о себе. С Уиллом я могла вполне не думать, то я сказала или нет. Говорить с ним было все равно который дышать. И вот в настоящее время моя особа умудрилась не насчет частностей о себе нуль не сказать.

А этот молодой человек прямо кивал в нужных местах и, наблюдая за медленным ручьем транспорта, пил кофе, будто для него было в порядке вещей работать за столиком подле с тараторящей без остановки малознакомой женщиной в зеленой мини-юбке с люрексом.

– Как там твое бедро? – поинтересовался он, нет-нет да и ваш покорнейший слуга в конце концов иссякла.

– Ничего. Хотя было бы неплохо, если бы автор перестала хромать.

– До свадьбы заживет, нужно исключительно проникнуть направление физиотерапии. – (И я вдругорядь услышала голос, звучавший в то время в машине «скорой помощи». Спокойный, уверенный, обнадеживающий.) – А что с остальными травмами?

Я машинально опустила глаза, ровно обладала способностью любоваться насквозь одежду.

– Тоже неплохо, разве не обращать внимания на то, что меня всю как изрисовали ярко-красной шариковой ручкой.

– Тебе масштабно повезло, – кивнул Сэм. – Это было единаче в таком случае падение.

И тут на меня опять-таки накатило. Леденящий ужас, подступающий к горлу. Воздух под ногами. Никогда не знаешь, что будет, в отдельных случаях упадешь с большой высоты .

– Я вовсе не пыталась…

– Ты это сделано говорила.

– Но я не уверена, что мне всегда поверили.

Мы обменялись смущенными улыбками, и у меня стихийно возник вопрос: а что, разве симпатия как и не поверил?

– Итак… а тебе много раз нужно согласовывать людей, упавших с крыши?

Он медленно покачал головой и рассеянно посмотрел вдаль.

– Мне приходится подгонять всего-навсего куски. И я бог рад, что в твоем случае нам все же посчастливилось сии куски составить.

Мы еще каплю помолчали. Мне хотелось продлить разговор, но я до того отвыкла состоять один на один с мужчиной – по крайней мере, в трезвом виде, – что неожиданно почувствовала шуб робости, мой рот открывался и закрывался нимало как у золотой рыбки.

– Ты вроде собиралась потолковать о каком-то подростке? – пришел ми на помощь Сэм.

Боже, какое успокоение вмещать выполнимость уж на что с кем-то расчлениться и при этом не казаться полоумной инда самой себе. Я рассказала ему о ночном стуке в дверь, о той странной встрече, об информации, найденной мной в «Фейсбуке», а также о бегстве девочки, заставшем меня врасплох.

– Ну и дела, – рано или поздно мы закончила, задумчиво протянул он. – Это просто… – Он едва броско покачал головой. – Ты думаешь, она действительно та, за кого себя выдает?

– Она немножко на него похожа. Но, если честно, не знаю. Может, я выискиваю знаки судьбы? Может, без труда стараюсь отыскать его черты лица в ком-то другом? И поэтому вижу то, что хочу видеть. Вполне вероятно. У меня безотлагательно точно бы бифуркация личности. С одной стороны, я радуюсь, что Уилл оставил особенный отпечаток на земле, а с другой – переживаю, что снова облажалась. Ну а посередине цельный совокупность самых разных эмоций. Типа кабы возлюбленная всерьёз его дочь, то тогда какая сие ужасная несправедливость, что он ее сроду не видел. Ну и бесконечные вопросы, которые меня терзают. Как ко всему этому отнесутся его родители? И мог бы симпатия трансформировать свое решение, если бы знал, что у него снедать дочь? А что, если бы сие в самом деле могло приневолить его передумать… – Я запнулась и замолчала.

Сэм, нахмурившись, откинулся на спинку стула:

– Так ты ради него решила договориться на групповую психотерапию?

– Да.

Я чувствовала на себе его внимательный взгляд. Возможно, он пытался понять, что значил для меня Уилл.

– А теперь ваш покорнейший слуга не знаю, что делать, – нарушила я молчание. – То ли узнать на своем опыте ее разыскать, то ли покончить до этого времени как есть.

Сэм сидел в глубокой задумчивости.

– Ну а что бы сделал он? – под конец спросил Сэм.

И в этот самый минута автор вдруг поплыла. Я подняла тараньки на сидевшего рядышком со мной крупного мужчину, с прямым взглядом ясных глаз, двухдневной щетиной, с добрыми, чуткими руками. И все мысли дружно вылетели из головы.

– Ты в порядке?

Я поспешно глотнула сока, пытаясь укрыть то, что было конечно написано у меня на лице. Неожиданно – самоё не знаю почему – мне захотелось плакать. Как-то разом однако навалилось. Эта странная ночь, выбившая меня из колеи. То, что нужно мной по новой нависла неясная призрак Уилла, в настоящий момент незримо присутствовавшего при каждом разговоре. Я вдруг заново увидела его лицо, саркастически поднятые брови, можно представить говорившие: Ну и что, из-за только святого, вы теперь будете делать, Кларк?

– Просто… жуть долговременный день. И в самом деле, ты не обидишься, если я…

Сэм поспешно отодвинул мебель и вскочил:

– Нет-нет. Конечно иди. Извини, я не подумал.

– Ну что ты. Все было ахти мило. Только…

– Нет проблем. Длинный день. Да еще каста ваша ряд скорбящих. Я понимаю. Ну что ты, оставь, вследствие бога, – сказал он, когда-когда моя особа полезла за кошельком. – Я серьезно. Твой оранжевый березовица меня откровенно не разорит.

Мне показалось, что я, вопреки на хромоту, что есть мочи понеслась к своей машине. И всю посторонись аз многогрешный задом чувствовала его взгляд.


Я поставила машину на парковку и наконец-то смогла создать полной грудью, затем что всю обратную поди ми как не хватало воздуха. Бросила воззрение в сторону углового магазина, впоследствии посмотрела на окна своей квартиры и решила: к черту благоразумие! Я хотела вина, небольшую толику больших бокалов вина. Вино поможет ми решительно вкруг себя взирать очами вперед, сети осматриваться назад. Или вообще никуда не смотреть.

Когда аз многогрешный вылезала из машины, у меня паки разболелось бедро. Теперь, затем появления в моей жизни Ричарда, оно болело постоянно. А ведь физиотерапевт предупреждал, что мне не следует прокладывать огульно с утра до ночи на ногах. Но не могло оказываться и речи, дай тебе сказать об этом Ричарду.

Понятно. Значит, вы работаете в баре, но хотите, чтоб вас разрешили всё число сидеть. Я ничего не путаю?

Его несформировавшееся лицо, идеальное для менеджера среднего звена, подчеркнуто невыразительная стрижка. И манера содержаться с несколько усталым превосходством, хоть некто всего лишь на два возраст в отцы годится меня. Я закрыла глаза, с намерением прогнать беспокойство, скрутившее требушина тугим узлом.

– Вот это, пожалуйста. – Я поставила на прилавок холодную бутылку «Каберне совиньон».

– Никак на вечеринку собралась?

– Что?

– Маскарадный костюм. Ты оделась… Ой, только не говори! – Самир задумчиво потер подбородок. – Белоснежкой.

– В самую точку, – сказала я.

– Но ты все же с этим поосторожнее. Пустые калории, знаешь ли. Если твоя милость следишь за фигурой, то тогда тебе отличается как небо через земли втемную водку. Вот это опрятный напиток. Ну, можно вновь присчитать капелька лимона. Я именно этак и говорю Джинни, что живет после дорогу. Ты ведь в курсе, что она стриптизерша, да? А они ахти следят за фигурой.

– Совет диетолога. Как мило.

– Похоже, тут все деятельность в сахаре. Надо досматривать за количеством сахара. А тогда который доминанта делать закупки провиант с низким содержанием жиров, ежели со временем да аюшки? ты сахара, да? Вот они, твои пустые калории. Прямо тут. Но самое плохое – это сахарозаменители. Они прилипают к кишкам.

Он пробил винишко и протянул ми сдачу.

– Самир, а сам-то твоя милость что такое? естественным путем ешь?

– Готовую лапшу с копченым беконом. Вкуснятина.

Я впала в задумчивость, блуждая в темных глубинах сознания в обществе своими больными почками, экзистенциальным отчаянием через работы и непреодолимым желанием отобедать готовой лапши с копченым беконом, и тут нечаянно увидела ее. Она сидела, обняв коленки, на тротуаре у дверей мой дома. Я взяла у Самира сдачу и практически побежала при помощи дорогу.

– Лили?

Она медленно подняла голову.

Ее речь была нечленораздельной, зенки в красных прожилках, словно бы симпатия плакала.

– Меня ни одна собака не хочет впускать. Я звонила во все звонки, но никто не захотел меня впустить.

Я вставила родничек в дверь и опустилась на землю, скрючившись рядком Лили.

– Я просто хотела простереться спать, – принялась тереть тараньки Лили. – Я так устала. Хотела позаимствовать до дому такси, но не сумела отыскать денег.

От нее волнами поднимался смрад алкоголя.

– Ты что, пьяная?

– Не знаю. – Она беспомощно заморгала, трудно поникнув. И у меня глядишь возникло нехорошее подозрение: а только ли в алкоголе шелковица дело? – Я, может быть, и не такая пьяная, а вот вас в точности превратились в лепрекона. – Она похлопала себя по карманам. – Ой, смотрите, что у меня есть! – Она достала частично выкуренную самокрутку, которая, до какой степени автор этих строк поняла, пахла ни на волос не табаком. – Давай курнем, Лили, – сказала она. – Ой нет! Ты же Луиза. Лили – это я. – Она начала хихикать, вдруг выуживая непослушными пальцами из кармана зажигалку, которую попыталась воодушевить не с того конца.

– Все. Тебе уж достаточно. Пора домой. – Я забрала у Лили косячок и, не обращая внимания на ее слабые протесты, растоптала его каблуком. – Я вызову тебе такси.

– Но я ни капельки не хочу…

– Лили!

Я подняла глаза. На другой стороне дороги, засунув шуршалки в карманы джинсов, стоял какой-то малолеток и смотрел на нас немигающим взглядом. Лили стрельнула в его сторону глазами и поспешно отвернулась.

– А это пока что кто такой такой? – поинтересовалась я.

Лили потупилась.

– Лили! Иди сюда! – Тон его был как фирн на голову повелительным.

Парень стоял, расставив ноги, будто не сомневался, что стоит ему свистнуть – и она прибежит. И мне сразу из чего явствует не по себе.

Никто из нас инда не шелохнулся.

– Это что, твой парень? Может, хочешь с ним поговорить? – вполголоса спросила я.

Когда симпатия открыла рот, я поначалу общо ни плошки не разобрала. Пришлось преклониться к ней рядом и попросить ее повторить.

– Заставьте его уйти. – Она закрыла глазищи и повернулась с лица в сторону двери. – Ну пожалуйста!

Парень двинулся от отойди прямиком к нам. Я огляделась и попыталась добавить голосу властные интонации:

– Ты свободен, спасибо. Лили согласен со мной. – Он остановился на полпути. Я выдержала его весомый взгляд. – Поговоришь с ней на живую нитку в другой раз. Понятно? – Я положила руку на кнопку домофона и начала бормотать, делая вид, предлогом разговариваю со своим воображаемым мускулистым и очень вспыльчивым дружком: – Ага. Дейв, а может, все ж таки спустишься ми помочь? Спасибо.

Молодой засранец уставился на меня, и его взор не предвещал сносно хорошего. Но затем симпатия повернулся, вытащил из кармана интертелефон и начал торчмя на ходу править с кем-то приглушенный сосредоточенный разговор, не обращая внимания на раздраженные гудки такси, которому пришлось его объезжать, и то и дело понемногу оглядываясь на нас.

Я вздохнула – дых получился похожим на икоту, – вполголоса выругалась и, подхватив Лили Хотон-Миллер под мышки, не слишком фешенебельно потащила ее в вестибюль.


В ту Морана симпатия спала в моей квартире. Ничего лучшего ваш покорный слуга приближенно и не смогла придумать. Ее дважды стошнило в ванной, и она бешено сопротивлялась, эпизодически ваш покорный слуга пыталась упрятать ей копна с лица. Лили отказалась наградить ми пункт своего домашнего телефона, хотя, возможно, просто-напросто его забыла, а ее устойчивый был заблокирован пин-кодом.

Я привела Лили в порядок, натянула на нее домашние штанишки для пробежек и футболку, а затем проводила в гостиную.

– Ты прибралась! – воскликнула симпатия с таким видом, как бы ваш покорнейший слуга сделала сие сознательно для нее.

Я налила ей лампада воды и уложила на диван в безопасной позе, хотя, потому как Лили двойка раза вывернуло наизнанку, в середине у нее прямо нуль не осталось. Когда ваш покорный слуга приподняла ей голову, так чтобы наложить на подушку, Лили открыла глаза, можно подумать лишь только в ту же минуту меня узнала.

– Прости, – сказала симпатия таково тихо, что поначалу ми показалось, как бы мы ослышалась, и ее зеницы наполнились слезами.

Я накрыла Лили одеялом. Она моментально заснула, а я смотрела на ее бледное личико, синие тени под глазами, изогнутые брови, такие же как у Уилла, и до боли знакомую чингил насилу-насилу заметных веснушек.

А затем пишущий эти строки заперла дверь, отнесла ключи к себе в спальню и положила под подушку – то ли чтобы она, упаси господи, ни плошки не украла, то ли с намерением не смогла уйти. Мне не спалось, в голове раздавались звуки сирены, накануне глазами стоял оконечное устройство аэропорта, скорбные лица членов нашей группы в церковном зале и тяжелый суждение того парня на другой стороне улицы, центр сверлила мысль, что под моей крышей спит ни сватушка ни кум человек. Мне не давал покоя душевный голос, безостановочно твердивший: Что, бес возьми, ты делаешь?!

А что снова автор могла сделать? И наконец, когда-когда за окном запели ранние птицы, узловой ранний грузовичок привез предмет торговли в булочную внизу, внутренне присущий глас ступень за ступенью затих и я уснула.

Глава 7

Проснулась автор оттого, что пахло кофе. Пару секунд мы гадала, каким ветром занесло в мою квартиру был в состоянии проникнуть аромат кофе, и, нет-нет да и нашла отповедь на свой вопрос, сильно вскочила с кровати и принялась ругать толстовку.

Она сидела по-турецки на диване, курила, стряхивая пепел в мою новую кружку. Телевизор был включен – какое-то ненормальное детское тусовка с ярко одетыми, гримасничающими ведущими, – на каминной доске стояли пара пластиковых стаканчика.

– Ой, привет! Твой тот, что справа, – повернувшись ко мне, сказала Лили. – Не знала, экой твоя милость любишь, и поэтому взяла «американо».

Я растерянно заморгала, наморщив то и в магазине от сигаретного дыма. Открыла пространство и посмотрела на часы.

– Неужели моя особа проспала по сию пору на свете?

– Угу. Кофе, наверное, крошку остыл. Я не знала, вселять тебя или нет.

– У меня ныне выходной, – сообщила я, протягивая руку за кофе. Кофе был до сейте поры теплым. И я с благодарностью сделала большущий глоток. А затем удивленно уставилась на стаканчик. – Эй, постой-ка! А где твоя милость сие взяла? Я ведь заперла входную дверь.

– Спустилась по пожарной лестнице. Но так как денег у меня не было, я сообщила парню из булочной, из какой моя особа квартиры, а он сказал, что ты можешь вписать монета позже. А еще твоя милость должна ему за два рогалика с копченым лососем и творожным сыром.

– Да неужели? – Я вовсе не собиралась с ней миндальничать, паче того, я вдруг поняла, что жутко проголодалась.

Она перехватила мои взгляд.

– Ой, рогалики автор поуже съела. – Она выпустила в потолок кольцо дыма. – У тебя в холодильнике возьми хоть даром покати. Нет, тебе строго миг привести на этом месте порядок.

Сегодня ни свет ни заря Лили была вовсе другой. Она так сногсшибательно отличалась от той девицы, которую моя персона подобрала вчерашнего дня под вечер на улице, что мне с трудом верилось, как бы передо мной единовластно и тот же человек. Я вернулась в спальню и, одеваясь, прислушивалась к бормотанию телевизора и шлепанью босых ног Лили на кухню и обратно.

– Эй, как там тебя?! Луиза! А ты не могла бы взять ми одну крошку денег? – крикнула она.

– Если для того, с намерением сызнова нажраться, то нет.

Она без стука вошла в спальню. Я поспешно прикрылась футболкой.

– А можно ми нынче который раз у тебя переночевать?

– Лили, мне надо перешепнуться с твоей мамой.

– И о чем, интересно, ты собираешься с ней говорить?

– Я хочу понять, в чем профессия и что происходит.

Она замерла на пороге:

– Значит, ты мне не веришь.

Знаком велев ей отвернуться, я наконец-то застегнула лифчик.

– Я тебе верю. Но все необходимо состоять по-честному. Если твоя милость хочешь отчего-то от меня получить, то должна для начала в некоторой степени раструбить о себе.

И не успела мы натянуть футболку, как она опять повернулась ко мне:

– Ладно, поступай как знаешь. Мне все эквивалентно необходимо испражниться за своей одеждой.

– Зачем? Где ты остановилась?

Она повернулась ко мне спиной, пропустив моего дилемма мимо ушей, подняла руку и понюхала подмышку.

– Можно использовать в своих целях твоим душем? А то ваш покорнейший слуга через провоняла.


Час спустя пишущий сии строки в напряженном молчании сейчас ехали в Сент-Джонс-Вуд. Я была измучена до предела событиями вчерашней ночи, да и вообще, на меня плохо действовала та странная энергия, которую словно бы излучала Лили. Она непрерывно ерзала на сиденье, курила сигарету за сигаретой, а затем как бес изо коробочки затихала, погружаясь в свои мысли, столько мрачные, что я совершенно на физическом уровне ощущала их тяжесть.

– Итак, кто это был? Вчерашний мужчина, – безразличным тоном поинтересовалась я, продолжая взглядывать по прямой предварительно собой.

– Да так, нераздельно человек.

– Ты мне вроде бы говорила, что это твой парень.

– Ну, значит, так оно и есть.

В ее голосе появились жесткие нотки, и она сразу замкнулась. И чем ближе пишущий сии строки подъезжали к дому ее родителей, тем больше возлюбленная уходила в себя. Лили сидела, скрестив на груди руки, подтянув к подбородку коленки, ее взгляд стал тяжелым и вызывающим, можно представить возлюбленная еще вела молчаливую битву. У меня возникло нехорошее подозрение: не соврала ли симпатия случаем про Сент-Джонс-Вуда, но Лили махнула рукой в сторону широкой улицы в окаймлении деревьев и велела на третьем повороте раскатать налево. И мы сразу оказались на широкой дороге посреди домами, где живут в основном дипломаты и американские банкиры, на дороге, по которой, кажется, сам черт в жизни не несложно таково не ездит. Я подъехала рядом и, раскрыв рот, уставилась из окна на высокие белые оштукатуренные здания, исправно подстриженные изгороди из тиса и безупречные ящики для цветов с виду на подоконниках.

– Ты что, тогда живешь?

Она с такой силом захлопнула за собой дверь, что моя чекушка орудие расстроенно задребезжала.

– Я здесь не живу. Это они в этом месте живут.


Она вошла в дом, я последовала за ней, чувствуя себя непрошеным гостем. Мы оказались в просторной прихожей с высокими потолками, паркетными полами и огромным зеркалом в позолоченной раме на стене, на котором сейчас не было места от белых пригласительных карточек. Антикварный стол украшала урна с искусно составленным букетом. Воздух был ароматизирован духами.

Откуда-то с высоты доносились возбужденные голоса, видимое дело детские, ежели и горько сказать.

– Мои сводные братья, – невнимательно бросила Лили и прошла на кухню, откровенно ожидая, что я последую за ней.

А я, застыв на месте, смотрела во все ставни на серую кухню в стиле модерн, с бесконечными полированными рабочими поверхностями из серо-коричневого искусственного камня. Все вокруг дословно кричало о больших деньгах, начиная от дорогущего тостера фирмы «Дуалит» и кончая огромной навороченной кофемашиной, которой самое пространство где-нибудь в итальянском кафе. Лили открыла холодильник и, обследовав его содержимое, извлекла коробку с кусочками ананаса, а затем залезла тама рукой и принялась алчно есть.

– Лили? – Взволнованный сарафанный баритон откуда-то сверху. – Лили, это ты? – Звук торопливых шагов наверх по ступенькам.

Лили мученически закатила глаза.

На пороге кухни появилась стройная блондинка. Она удивленно уставилась на меня, после на Лили, которая как ни в чем не бывало продолжала хладнокровно подбрасывать в рот кусочки ананаса. Женщина подошла к Лили и выхватила у нее из рук коробку.

– Где, бес возьми, ты была? В твоей школе сделано рвут и мечут. Папочка обшаривает на машине окрестности. Мы уж, грешным делом, подумали, что тебя убили! Где ты была?

– Он не мой папа.

– И нечего со мной умничать, юная леди! Ты не можешь во таково одолжить и преспокойно заявиться домой, точно бы околесица не случилось! Ты хоть представляешь себе, почем неприятностей нам во всем доставила?! Я полночи просидела с твоим братом, а потом таково и не сомкнула глаз, потому переживала ради тебя. Мне даже пришлось объявить недействительным поездку к бабушке Хотон, благодаря этому ась? пишущий сии строки не знали, где тебя искать.

Лили окинула матерь холодным взглядом:

– Не понимаю, с чего сие сразу твоя милость круглым счетом разволновалась. Обычно тебе без разницы, где я и что со мной.

Женщина слово в слово оцепенела от гнева. Она казалась ахти худой, такая сухопарость достигается экзотическими диетами или маниакальными занятиями спортом. У нее была дорогая стрижка – вихры крашеные, но смотрелись естественно – и, до какой степени ваш покорнейший слуга поняла, дизайнерские джинсы. Однако ее выдавало лицо, ахти загорелое, но усталое и изможденное. Потом возлюбленная повернулась в мою сторону:

– Значит, все это минута симпатия находилась у вас, да?

– Да, но…

Женщина оглядела меня с головы до ног, и то, что она увидела, ей, похоже, не слишком понравилось.

– Вы хоть отдаете себя отчет, сколь неприятностей ваша сестра нам доставили?! Вы хоть представляете, в какой мере ей лет?! И что, лукавый возьми, у вас может составлять общего с такой юной девушкой?! Вам сколько лет? Не меньше тридцати, да?

– На самом деле я…

– Что все сие значит? Лили, ну? у тебя какие-то взаимоотношения с этой женщиной?

– Ой, мама, заткнись, за бога! – Лили по новой взяла коробку с ананасом и теперь задумчиво шарила в ней указательным пальцем. – Это не то, что ты думаешь. Она тут не выделяя частностей ни при чем. – Лили положила в рот новый кусочек, замолчала, с намерением прожевать, тем самым усилив напыщенный эффект, и только следом продолжила: – Это та женщина, что ухаживала за моим папой. Моим настоящим папой.


Таня Хотон-Миллер сидела, утопая в бесчисленных подушках кремового дивана, и помешивала ложечкой кофе. Я примостилась на краю дивана напротив, уставившись на огромные ароматические свечи французской фирмы «Диптик» и изящно разложенные журналы по интерьеру. Я боялась, что если откинусь на спинку дивана, то непременно пролью кофейло-помойло себя на колени.

– Итак, как вы познакомились с моей дочерью? – утомленно произнесла Таня. Ее безымянный средний украшали неудовлетворительно самых огромных бриллианта, которые ми настанет день доводилось видеть.

– На самом деле мы с ней не знакомилась. Она заявилась ко мне в квартиру. Я понятия не имела, кто она такая.

Тане потребовалось не меньше минуты, в надежде смириться услышанное.

– Значит, вы ухаживали за Уиллом Трейнором.

– Да, до самой его смерти.

В разговоре возникла короткая пауза, когда-никогда у нас над головой раздался грохотание и мы, не сговариваясь, посмотрели на потолок.

– Мои сыновья, – вздохнула Таня. – У них… кой-какие проблемы с поведением.

– А они… от вашего?..

– Они не от Уилла, если бы ваша сестра сие хотели узнать.

В комнате опять-таки из чего явствует тихо. Или почти тихо, так как сверху доносились непрекращающиеся яростные вопли. Раздался шумный удар – и наступило затишье, мертвая тишина накануне бурей.

– Миссис Хотон-Миллер, – начала я, – это правда? Лили… истинно дочурка Уилла Трейнора?

Она воинственно вздернула подбородок:

– Да.

Меня беспричинно затрясло, и я поспешила обеспечить чашку на стол.

– Не понимаю… Не понимаю, как…

– Все очень просто. Мы с Уиллом встречались на последнем курсе университета. Естественно, я была без ума в него по уши. В него однако были влюблены. Хотя, должна вы сказать, это нельзя было перечислить улицей с односторонним движением. Ну вы понимаете? – Она сдержанно улыбнулась и замолчала, можно представить ожидая от меня комментариев.

Нет, я решительно отказывалась понимать. Как Уилл был в состоянии не сказать мне, что у него поглощать дочь?! И это по прошествии токмо того, вследствие который нам пришлось совокупно пройти!

– Короче, – продолжила Таня, – мы считались милый парой. Вечеринки, катания на лодке, уик-энды за городом, ну сами знаете. Мы с Уиллом… Мы побывали везде. – Таня рассказывала свою историю так, будто та снова была свежа в памяти, ровно сия дама по новой и снова прокручивала ее в голове. – А затем задним числом студенческого бала в конце годы ми пришлось уехать, ради помочь своей подруге Лизе, влипшей в какие-то неприятности, а когда ваш покорнейший слуга вернулась, Уилл уж ушел. И я понятки не имела куда. Я прождала его, потеряв цифирь времени, все потихоньку стали разъезжаться по домам, и тут перед разлукой какая-то приземленно незнакомая дивчина подошла ко мне и сообщила, что Уилл уехал ко дворам с девицей по имени Стефани Лоудон, которая – кто бы был способным подумать! – исстари положила на него глаз. Сперва ваш покорнейший слуга решила, что все сие ложь, так как доверяла Уиллу. Но потом все равно поехала к ее дому и осталась охранять в машине. И вот, нате вам, в пять утра дверка открылась, показался Уилл, а затем они стояли и целовались стойком на пороге, что им было плевать, что их могут различить и что далее будет. А когда пишущий эти строки вышла из машины и накинулась на Уилла, он даже не потрудился хотя бы из вежливости изготовить вид, лже- ему стыдно. Он вел себя как ни в чем не бывало, вроде пишущий эти строки подняла беда сколько шума с подачи ерунды, а когда ваш покорнейший слуга весь расстроилась, заявил, что не стоит занапрасно транжирить эмоции, потому как в любом случае наши взаимоотношения не могли занимать времени вечно и после университета наш брат все равно расстались бы. А затем выучка закончилась, и, положа руку на сердце, я даже почувствовала некоторое облегчение – фактически кому славно стать известным девушкой, которую бросил Уилл Трейнор? Хотя узнать на собственном опыте весь сие оказалось беда нелегко, уж слишком отчетливо возлюбленный оборвал наши отношения, понимаете? В общем, потом того, как мы окончили учреждение и он начал сидеть в Сити, я написала ему весточка с просьбой спускаться куда-нибудь купно выпить, чтобы я, по крайней мере, выяснила, что, для лишь святого, случилось, и закрыла тему. Ведь, с моей точки зрения, мы были кардинально счастливы. Он не ответил, и тогда ваш покорнейший слуга позвонила ему, и он велел своей секретарше попросту выслать эту… эту открытку, где говорилось, что она приносит близкие извинения, но у Уилла ахти непроницаемый оперативный диаграмма и сейчас у него перевелся на меня времени, но он желает ми лишь наилучшего. Всего наилучшего, – скривилась Таня.

У меня в глубине однако оборвалось. Как бы ми ни хотелось ниспроверчь история Тани, в ее словах была убийственная правда. Уилл в одно идеал время признался, что когда был моложе, то не слишком по правде обходился с женщинами. («Я вел себя как последняя сволочь», – говорил он.)

– А затем, – продолжила Таня, – два месяца через моя особа обнаружила, что забеременела. И было ранее больно поздненько что-либо предпринимать, так как у меня ни в жизнь не было нормального цикла и я не сразу поняла, что уже пропустила первые двум задержки. Поэтому автор решила прекратить ребенка. Но… – Тут она посмотрела на меня и снова, ровно авансом защищаясь, воинственно вздернула подбородок. – Не было никакого смысла ему говорить. Только не после того, что он сказал и сделал.

Мой кофе давнёшенько остыл.

– Не было никакого смысла ему говорить?

– С него сталось бы заявить, что он не желает кто наделен со мной ни плошки общего. Он наверняка решил бы, что я преднамеренно подзалетела, с намерением залучить его в ловушку или типа того.

У меня отвисла челюсть. Пришлось учинить над собой усилие, с целью сложить рот.

– Но вам… вас не кажется, что он имел имеет право знать? Миссис Хотон-Миллер, вам не кажется, что, возможно, ему захотелось бы изведать своего ребенка? Невзирая на то, что между вами произошло. – (Таня Хотон-Миллер поставила чашку и посмотрела на меня.) – Ей шестнадцать. Когда симпатия умер, ей было четырнадцать или пятнадцать. Это ужасно большой…

– К этому времени у нас поуже появился Фрэнсис. Он стал для нее отцом. И всегда относился к ней феноменально хорошо. Мы были семьей. Мы и сейчас семья.

– Я не понимаю…

– Послушайте, Уилл не заслужил власть подцепить со своей дочерью. – (Эти горькие болтовня якобы повисли посредь нами в застывшем воздухе.) – Он был засранцем. Понятно? Уилл Трейнор был эгоистичным засранцем. – Она нервно убрала упавшую на лицо завиток волос. – Я действительно нуль не знала о том, что с ним произошло. Это стало для меня настоящим шоком. Но, честно признаться, я отнюдь не уверена, что это могло бы возьми хоть что-нибудь изменить.

Я была в таком шоке, что не сразу обрела подарок речи.

– Это изменило бы абсолютно все. Для него, – заявила автор этих строк и, поймав неблагожелательный взор Тани Хотон-Миллер, продолжила дрогнувшим голосом: – Уилл наложил на себя руки, благодаря этому сколько не видел смысла ютиться дальше. Если бы спирт знал, что у него кушать дочь…

Миссис Хотон-Миллер ультимативно встала с места:

– Ой, я вы умоляю! Только не надо навешивать на меня сызнова и это, мисс, как вас там. И я не собираюсь терпеть комплексом вины через самоубийства сего человека. Вы что, думаете, моя жизнь такая уже легкая? И кто дал вы льгота меня судить?! Если бы на вашу долю выпала взять баба моих проблем… Нет. Уилл Трейнор был ужасным человеком.

– Уилл Трейнор был лучшим из всех, кого пишущий эти строки знаю.

Она окинула меня пристальным взглядом:

– Да. Возможно, у каждого своя правда.

Мы сверлили наперсник друга глазами, и я подумала, что еще в жизнь не в жизни не чувствовала к кому-то такого склада внезапной антипатии. Я встала, в надежде уйти, но тут тишину нарушил дев`ичий голос:

– Значит, мой папа не подозревал о моем существовании.

Мы резко обернулись и увидели застывшую на пороге Лили. Таня Хотон-Миллер побелела как полотно, но затем взяла себя в руки.

– Лили, я хотела защитить тебя от лишних страданий. Я слишком ладно знала Уилла и была не готова обеспечить нас обоих в унизительное поза просительниц, уговаривающих кого-то зайти с ними в отношения, которых человек, возможно, и не желает. – Она пригладила волосы. – И вообще, вследствие бога, не тронь эту свою чудовищную привычку подслушивать! Ты слышишь звон, но не знаешь, где он.

И тут мое чаша терпения лопнуло. В довершение всего, эпизодически автор направилась к двери, вверху разорался малюсенький мальчик. После что в лестничный расстояние полетел пластмассовый грузовичок, что разбился на мелкие кусочки около внизу. Я увидела взволнованное образина филиппинки, перегнувшейся помощью перила. И начала унижаться по ступенькам.

– Куда твоя милость идешь?

– Прости, Лили. Давай… давайте поговорим в другой раз.

– Но ты тем безграмотный менее что-то около сносно и не рассказала о папе.

– Он не был твоим папой, – вмешалась в разговор Таня Хотон-Миллер. – Фрэнсис нашел для тебя столько, насколько Уилл никогда бы в жизни не сделал…

– Фрэнсис не мой отец! – рявкнула Лили.

Тем временем на высоте снова-здорово раздался кошмарный грохот, а затем послышался сарафановый голос, дамочка как бы кричала на незнакомом ми языке. Игрушечный пулемет выпустил в воздух кортеж пластиковых пулек. Таня Хотон-Миллер схватилась за голову:

– Нет, я этого не вынесу. Просто не вынесу!

Лили поймала меня у двери:

– А можно ми остаться у тебя?

– Что?

– В твоей квартире. Я не могу в этом месте находиться.

– Лили, не думаю…

– Только на одну ночь. Ну пожалуйста!

– Ой, да на здоровье! Пусть возлюбленная поживет у вас с утра до ночи или два. Она составит вас прекрасную компанию. – Таня с саркастической улыбкой помахала рукой. – Ведь возлюбленная такая вежливая, услужливая, любящая. О таком человеке в доме дозволительно всего мечтать! – Лицо Тани окаменело. – А что, давайте представим, как это будет. Вы в курсе, что она пьет? И курит? И что ее отчислили из школы? Она ведь во сколько бы в таком случае ни стало поставила вам в известность, да? – (Лили стояла со скучающим видом, чисто возлюбленная сейчас миллиончик раз в год по обещанию слышала эту шарманку.) – Она даже не потрудилась проступить на экзамены. Мы сделали для нее все, что было в наших силах. Консультанты, соль земли школы, репетиторы. Фрэнсис относится к ней как к родной дочери. А она без труда плюет нам в лицо. У моего мужа в тот же миг куда напряженная состояние в банке, у мальчиков приманка проблемы, но она вследствие нас и пальцем не пошевелит. И так было всегда.

– А тебе-то каким ветром занесло знать? Меня полжизни воспитывали няни. А когда родились мальчики, ты отослала меня в пансион.

– Мне с вами со всеми было не справиться! Я делала, что могла.

– Ты делала, что хотела: вчинить новую живот с идеальной семьей уж без меня. – Лили сызнова повернулась ко мне. – Ну пожалуйста! Хоть немножечко! Обещаю, что не стану допускать промахи у тебя под ногами. Я буду хорошей.

Конечно, мне следовало произносить «нет». Кто бы сомневался. Но я была до чертиков зла на эту женщину. И на секунду ми инда показалось, что я должна очертиться от лица Уилла, сделав то, что он еще не в силах сделать.

– Отлично, – бросила я, повернувшись, и как раз вовремя, потому мимо мой ушица просвистела какая-то агрегат лего, разлетевшаяся у моих ног на множество ярких кусочков. – Собирай вещи. Жду тебя в машине.


Вторая супруг субботы прошла как в тумане. Мы перетащили в мою спальню оставшиеся коробки из гостевой комнаты, которая, перемет шалить занятие кладовой, была сегодня предназначена для Лили. Я даже повесила валявшиеся без дела жалюзи, перенесла тама лампу, поставив ее на второй прикроватный столик. Я купила раскладушку, напольную стойку для одежды, новое пуховое одеяльце и набор подушек, а потом автор глаз в глаз втащили всегда сие достаток на пятый этаж. Лили, похоже, нравилось, что у нее появилась взять хоть какая-то цель, и ее, похоже, вконец не смущал самовольно ясный путь переезда к практически незнакомому человеку. В тот раут ваш покорнейший слуга смотрела, как она разбирала близкие немногочисленные достояние в гостевой комнате, и мне снег нате голову отсюда следует адски грустно. Боже мой, всего куда горький клоп был способным предполагать заступить изящество и комфорт родительского на дому на походный подвижничество крошечной комнаты для гостей, с раскладушкой и рахитичной вешалкой для одежды!

Я приготовила пасту, современно ощущая всю бзик того, что мне необходимо подготовлять для кого-то еще, далее наша сестра совместно посмотрели телевизор, в половине девятого у нее зазвонил телефон, и она попросила доставить ей ручку и листок бумаги.

– Вот, – нацарапав какие-то цифры, сказала она, – это мамин мобильный. Ей нужен закидон твоего телефона и адрес. На случай непредвиденных ситуаций.

И у меня одновременно мелькнула мысль: а как часто Лили намерена у меня оставаться?


В десять вечера я, совершенно обессилев, сообщила Лили, что мне миг на боковую. Она сидела по-турецки на диване, смотрела брехло и одновременно выстукивала кому-то извещение на ноутбуке.

– Не засиживайся допоздна, хорошо? – В моих устах сие прозвучало кончено фальшиво, ровно пишущий эти строки только лишь строила из себя взрослую.

Но Лили слово в слово прилипла к экрану телевизора.

– Лили?

Она подняла голову, как будто токмо безотлагательно заметила мое присутствие.

– Ой да, нимало забыла тебе сказать. Я была там.

– Где – там?

– На крыше. Когда твоя милость упала. Это я тем временем вызвала «скорую».

И я случайно вспомнила ее – эти большие штифты на белеющем в темноте лице.

– Но… но что твоя милость в дальнейшем делала?

– Я нашла твой адрес. И когда моя мамаша распсиховалась, я решила спервача изведать о тебе, а потом попытаться поговорить. Ну, я увидела знать в твоем окне, а потом прикинула, что можно повыситься вверх по пожарной лестнице и просто подождать. Но когда твоя милость вышла на крышу и принялась валять дурака на самом краю, я подумала, что если примерно что-нибудь тебе скажу, то напугаю тебя до мокрых штанов.

– И поэтому твоя милость сказала.

– Угу. Хотя автор этих строк не хотела. Я реально решила, что убила тебя. – Она расхохоталась истерическим смехом.

С минуту автор обе молчали.

– Все считают, что я собиралась бросаться с крыши.

– Неужели? – метко повернулась ко мне Лили.

– Ага.

Она на секунду задумалась.

– Из-за того, что случилось с моим папой?

– Да.

– А ты по нему скучаешь?

– Каждый господень день.

Лили притихла, а потом врасплох спросила:

– А когда у тебя нижеупомянутый выходной?

– В воскресенье, – ответила я, пытаясь удосуживаться с мыслями.

– А мы можем хлобыстнуть в твой кровный город?

– Ты что, хочешь потянуться в Стортфолд?

– Я хочу увидеть, где он жил.

Глава 8

Я не стала поспевать ранее папу о нашем приезде. Так как не вполне представляла себе, что скажу домашним. Я остановила машину, но еще с минуту продолжала пребывать на месте. Лили прильнула к окну, и я беспричинно с пронзительной остротой осознала всю убогость нашего маленького на флэту по сравнению с особняком ее родителей. Когда мы сказала Лили, что мама мертвяк захочет покончить нас на ланч, девча настояла на том, в надежде дать на лапу цветы, но мое формулировка дать на лапу на ближайшей заправке гвоздики симпатия встретила в штыки, и так дары флоры предназначались для людей, которых возлюбленная в жизни не видела.

Мне пришлось приехать в супермаркет на другом конце Стортфолда, и там Лили выбрала огромный, обвязанный бантом комплект из фрезий, пионов и лютиков, за который, естественно, заплатила я.

– Посиди на срок тут, – остановила ваш покорный слуга Лили, уже собравшуюся было вылезти из машины. – Сперва ми следует им что-то про тебя объяснить.

– Но…

– Положись на меня. Давай дадим им времена очухаться.

Я прошла по дорожке помощью крошечный садик и постучала в дверь. Я услышала доносившееся из гостиной невнятное бурчание телевизора и представила, как дедушка в своем кресле обостренно следит за скачками, шевеля губами в такт стука копыт. Звуки и образы родного дома. Я вспомнила о долгих месяцах, которые провела на чужбине, сомневаясь в том, что меня примут обратно, и стараясь не думать, удивительно это – ещё прошагать по знакомой дорожке, угадать в кольце маминых рук, пахнувших кондиционером для белья, восчувствовать тятин перекатный смех.

Папа открыл дверь, и у него от удивления тараньки полезли на лоб.

– Лу! А мы тебя не ждали!.. Разве я тебя ждали? – Шагнув вперед, он заключил меня в медвежьи объятия. И я махом почувствовала себя вернувшейся блудной дочерью.

– Привет, па.

Он остался возвышаться на ступеньке с вытянутой рукой. Из коридора потянуло жареным цыпленком.

– Ну так как, может, зайдешь или нам провернуть толстяк стоймя на крыльце?

– Да, но сперва ми требуется тебе нечто сказать.

– Ты потеряла работу.

– Нет, я не теряла своей…

– Ты наколола до этих пор одно тату.

– Откуда твоя милость узнал про тату?

– Я твой отец. И знаю все, бес возьми, что сделала твоя милость или твоя инокиня с тех пор, как вы вышли из младенческого возраста. – Он наклонился ко мне вблизи и прошептал: – А вот твоя матерь никогда бы не позволила ми орнаментировать себя наколкой.

– Нет, папа. Я не наколола пока что одно тату. – Я набрала в грудь покрупнее воздуха. – Я… мы привезла с собой дочку Уилла.

Папа ошалело уставился на меня. У него за спиной возникла мама, в своем неизменном переднике.

– Лу! – Поймав отцовский взгляд, она тотчас же всполошилась. – Что? Что случилось?

– Она говорит, что приехала с дочкой Уилла.

– С кем с кем симпатия приехала?! – ахнула мама.

Папа предисловий несдержанно побледнел и, нащупав за спиной батарею, срочно ухватился за нее.

– Ну что еще? – рассердилась я. – Что случилось?

– Ты же… не хочешь сказать, что… выносила… э-э-э… его ребеночка?

Я скорчила страшную рожу:

– Она в машине. Ей шестнадцать.

– Ох, слава богу! Ох, Джози, известность богу! В наше эпоха всякое бывает… Никогда не знаешь… – Наконец папа римский взял себя в руки. – Дочка Уилла, говоришь? Ты никогда не рассказывала о…

– Я не знала. Никто не знал.

Мама попыталась запустить глаза с подачи папиного плеча в мою машину, а сидевшая дальше Лили кропотливо делала вид, так сказать не знает, что речь будь по-твоему о ней.

– Ну, тогда приглашай ее в дом, – сказала мама, прижав шуршалки к шее. – У нас ноне цыпленок совершенно приличного размера. Хватит на всех, даже если моя особа добавлю единаче картошки. – Она растерянно покачала головой. – Нет, надо же, дочка Уилла! Боже мой, Лу! От тебя воистину дозволяется предполагать аюшки? угодно. – Она наклонилась вперед, чтоб помахать рукой Лили, та неуверенно помахала в ответ. – Иди сюда, дорогая!

Папа приветственно поднял руку, а затем кой-как слышно спросил:

– Мистер Трейнор знает?

– Пока нет.

– Ну-с, а что тама у нас еще? – потерев грудь, спросил папа.

– Ты о чем?

– Это ты ми должна сказать. Я имею в виду, вне прыжков с крыши и возвращения потерянных детей. Надеюсь, ты не поступила в цирк, не усыновила ребенка из Казахстана или типа того?

– Папа, клянусь, тут моя пизда чиста. По крайней мере, пока.

– Что ж, и на том спасибо. А который час? Я не отказался бы выпить.


– Лили, в какой школе твоя милость учишься?

– В небольшом пансионе в Шропшире. Вряд ли о нем кто-либо настанет день слышал. Там в основном дебилы-аристократы и представители побочных ветвей румынской королевской семьи.

Мы всемером теснились за обеденным столом в гостиной, притом шестеро из нас усердно молились в душе, чтоб никому не приспичило в туалет, так как тогда придется возвышаться и двигать кормежка ближе к дивану.

– Пансион, значит? Буфеты, полночные вечеринка и все такое? Зуб даю, это клево.

– Не совсем. Они закрыли ящик в прошлом году, благодаря чего который многие девочки заработали нервную анорексию [8] и, съев «Сникерс», например, предумышленно вызывали у себя рвоту.

– Мама Лили живет в Сент-Джонс-Вуде, – сообщила я. – Лили побудет со мной парочку дней, чтобы… Чтобы рядышком закадрить с родственниками… с другой стороны.

– В нашем городе живет сделано не одно источник Трейноров, – сказала мама.

– Правда? – заинтересовалась Лили. – А вы их знаете?

– Не то чтобы… – замялась мама.

– А какой у них дом?

– Ну, о таких вещах вернее отбирать мнения Лу. – Мамино рыло зараз окаменело. – Это Лу у нас проводила там… до сей времени свое время.

Лили безусловно ждала продолжения. Папа вопрошающе взглянул на маму:

– Я работаю с мистером Трейнором, управляющим замком.

– Дедушка! – воскликнул дедуся и рассмеялся.

Лили посмотрела на него, дальше на меня. Я ответила ей ободряющей улыбкой.

– Все верно, дедуля, – сказала мама. – Он приходится Лили дедушкой. Совсем как ты – Лу. Кому снова картошки?

– Дедушка, – с довольным видом шепотом повторила Лили.

– Мы позвоним им и… всегда расскажем, – предложила я. – Если хочешь, дозволяется на обратном пути оставить в стороне мимо их дома. Чтобы твоя милость примерно краем штифты на него взглянула.

Пока наш брат обменивались мнениями, моя сестра сидела молча. Лили усадили рядом с Томом в слабой надежде на то, что это его дисциплинирует, пускай бы какой-то риск, что он заведет болтовня о паразитах в заднем проходе, все же имелся. Трина любовно следила за Лили. Сестра оказалась больше подозрительной, чем мои родители, поверившие во все то, что я им выдала на голубом глазу. И в конце концов задала ми безвыездно те вопросы, что, как запертая птица, стучали у меня в мозгу. Откуда пишущий эти строки узнала, что она та, за кого себя выдает? Что ей было надо? И наконец, с чего сие вдруг, вследствие всего делов святого, родная матка захотела, ради девчужка осталась со мной?

– И как долго симпатия у тебя пробудет? – кое-как слышно спросила Трина, на срок батяня распинался про работ с зазеленевшим дубом.

– Мы это вновь не обсуждали.

Трина состроила гримасу, красноречивей любых слов говорившую, что я форменная идиотка, но ее сие ни на йоту не удивляет.

– Трин, она переночевала у меня сумме двум раза. И она покамест совершенно юная.

– Вот и я о том же. А что твоя милость по отношению ко всему понимаешь в воспитании детей?

– Она уже не ребенок.

– Она хуже, чем ребенок. Подростки – что твои карапузы, всего-навсего с переизбытком гормонов. Считают себя хватит за глаза взрослыми, воеже творить то, что им заблагорассудится, а здравого смысла – чуть. Она могла вляпаться в самые неодинаковые неприятности. Поверить не могу, что ты затеяла эту авантюру.

Я передала сестре соусник:

– Привет, Лу. Ты молодец, что держишь караван пистолетом. Поздравляю, что сумела узнать на собственном опыте данный злой инцидент. Мне очень любо-дорого тебя видеть.

Трина вернула ми солонку и едва слышно сказала:

– Понимаешь, тебе с этим не справиться, так же как… – И тут ее баритон затих.

– Так же как с чем?

– Со своей депрессией.

– Нет у меня безличный депрессии! – огрызнулась я. – Трина, я не в депрессии. Повторяю вновь в один из дней для дураков: я не бросалась ниже с крыши дома.

– Ты уже давным-давно самочки на себя не похожа. И случилось сие намного раньше, чем вся буква предание с Уиллом.

– Ну что ми до этих пор сделать, в надежде тебя убедить? Перекувырнуться? Я нашла работу. Хожу на физиотерапию внести поправки окорок и на занятия пакетный психотерапии засовать себя мозги. По-моему, я очень хоть что надо справляюсь. – Я поняла, что все за столом меня любовно слушают. – Ой, я нисколько забыла самое главное. Лили была там. Она видела, как я упала. Оказывается, это она вызвала «скорую». – (Теперь ко мне были прикованы миросозерцание всех членов моей семьи.) – Я… не нарочно прыгнула с крыши. Да-да. Она видела, как я упала. И вызвала «скорую»… Лили, я как раз объясняю своей сестре. Ведь твоя милость была там, если моя персона упала, так? Теперь верите? Я говорила вам, что слышала девчоночий голос. Я еще не совсем сошла с ума. На самом деле возлюбленная до сей времени видела. Я поскользнулась, так?

Лили, продолжая жевать, оторвала лупилки от тарелки. Как только ты да я сели за стол, она только и делала, что уписывала еду за обе щеки.

– Угу. Она стопудово не пыталась отменить с собой.

Папа с мамой переглянулись и посмотрели на меня. Мама облегченно вздохнула, неуловимо перекрестилась и улыбнулась мне. Сестра удивленно вздернула брови, что с ее стороны было эквивалентно тому, с целью отправить ми приманка извинения. У меня ажно крошечку поднялось настроение.

– Угу. Она просто вещь выкрикивала в небо. – Лили наигранно взмахнула вилкой. – Потому сколько была пьяная в стельку.

В комнате повисло неловкое молчание.

– О-о-о… – протянул папа. – Ну тогда все…

– Все хорошо, – закончила за него мама.

– Цыпленок попросту объедение, – сказала Лили. – А можно пока что кусочек?


Мы остались до вечера, частью потому, что каждый раз, как я вскакивала, воеже распрощаться, мамулечка впихивала в нас очередную порцию еды, а отчасти потому, что Лили болтала с моими домашними, и это каким-то образом помогало разрядить обстановку. А когда паргелий из чего можно заключить преклоняться к горизонту, мы с папой уселись в садике за спиной на хазе на два шезлонга, которые каким-то по волшебству умудрились в корне не сгнить за прошлую зиму. Правда, мы с папой все же решили не рисковать и без нужды сверхштатный в один из дней не шевелиться.

– А ты знаешь, что твоя сеструччо читает книгу «Женщина-евнух» [9] и какое-то не то под названием «Женская спальня» или вроде того? Она утверждает, что твоя мать – это классический образчик угнетенной женщины, а тот факт, что мама с этим не согласна, – еще одно дача показания ее угнетения. Трина пытается вразумить маму, что я надо делать стряпней и уборкой, ну и вообще, утверждает, мнимый моя персона какой-то чертов дикий человек. Но когда автор этих строк осмеливаюсь ей возразить, она начинает говорить, ради аз многогрешный «ограничил домашние привилегии». Ограничил близкие привилегии! А я сказал ей, что я бы с радостью, если бы знал, гораздо ее матушка их засунула.

– А у мамы, похоже, все отлично, – заметила я.

Я отхлебнула чая и, услышав, что мама моет посуду, почувствовала безболезненный обида совести.

Папа с убитым видом отвернулся:

– Она уже три недели не брила ноги. Три недели, Лу! Положа руку на сердце, у меня озноб по спине ползут, если ваш покорный слуга в постели по стечению обстоятельств до них дотрагиваюсь. Я уже двум ночи сподряд сплю на диване. Лу, я одного не могу понять. Почему человеки не способны ограничиваться тем, что у них есть? Ведь твоя матерь была довольна, а значит, и я тоже. Каждый из нас подходяще знает, в чем состоит его роль. Я тот, кому полагается пользоваться волосатые ноги. Она та, кому можно резиновые перчатки. Все проще пареной репы.

В глубине садика Лили учила Тома следовать примеру птичьи голоса с помощью великий писатель земли русской травинки. Том держал травинку большими пальцами, но недостающие четверка передних зуба безоговорочно препятствовали процессу образования звука, отчего Том лишь только фыркал и брызгал слюной.

Мы с папой сидели в уютном молчании и слушали, как дети визгливыми криками подражают голосам птиц, дедок черт знает что сиротливо насвистывает себя под нос, а соседская псина с убитым видом скулит под закрытой дверью. И я против всякого чаяния поняла, какое сие счастье – в который раз остаться дома.

– А как там поживает мистер Трейнор?

– О-о-о… Великолепно. Представляешь, он снова собирается заделаться отцом!

Памятуя о плачевном состоянии шезлонгов, я осторожно повернулась к папе лицом:

– Да неужели?!

– Но это не миссис Трейнор… Она переехала приёмом после… ну, ты понимаешь. Он теперь с рыжеволосой женщиной. Ох, запамятовал, как ее зовут.

– Делла, – подсказала я.

– Ага. Она самая. Похоже, они знакомы ранее бог давно, но, мне кажется, ее беременность для обоих стала неожиданностью. – Папа открыл очередную банку пива. – Теперь дьявол пусть даже выглядит бодрее. По-моему, для него сие как подарок – нажить нового сына или дочь. Будет на что отвлечься.

В глубине души ми желательно его осудить. Но я качественно понимала, что после токмо того, что произошло, мистеру Трейнору ничего не поделаешь взять какое-то светлое знак в жизни. Чтобы произвольный ценой выходить из трясины горя.

Они все до данный поры с лишь только ради меня , не раз говорил ми Уилл.

– А как, по-твоему, он отнесется к Лили?

– Понятия не имею, солнышко, – ответил батяня и, крошечку подумав, добавил: – Полагаю, он будет счастлив. Ведь приблизительно возлюбленный можно подумать получит частицу своего сына.

– А как насчет госпожа Трейнор?

– Не знаю, солнышко. Я вообще понятки не имею, где она не откладывая живет.

– Лили… беда томительный ребенок.

Папа разразился веселым смехом:

– Чья бы телка мычала! Вы с Триной нас с матерью нетрудно с ума сводили своими поздними гулянками, парнями и любовными трагедиями. Так что тебе достаточно хоть небезвыгодно перечувствовать совершенно на собственной шкуре. – Папа отхлебнул пива и снова засмеялся. – Это хорошие новости, дорогая. Я рад, что тебе не придется болтаться одной в пустой квартире.

Травинка Томми издала черт-те что похожее на птичий крик. Лицо мальчика просветлело, и он ткнул травинкой в небо. Мы с папой благоприятно подняли старшие пальцы.

– Па! – (Он молча повернулся ко мне.) – Ты ведь знаешь, что у меня совершенно прекрасно, да?

– Знаю, дорогая. – Он дружески толкнул меня плечом. – Но ты, конечно, понимаешь, что это моя работа – беспокоиться за тебя. И я буду бунтовать за тебя до тех пор, все еще не смогу беспричинно вырасти со стула. – Он опасливо покосился на шезлонг. – Что может довестись значительно раньше, чем мне хотелось бы.

Мы уехали вскоре до пяти. Я посмотрела в зеркало заднего вида. Трина – единственная из всей нашей семьи, кто не помахал нам вслед. Она стояла со сложенными на груди руками и, драматично вытянув шею, провожала нас глазами.


Мы вернулись домой, и Лили приёмом исчезла на крыше. Я там не была со времени того несчастного случая, убедив себя, что весной инда не стоит и пытаться, что пожарная сходни скользкая потом дождя, что вид мертвых растений в горшках пробудит во мне вчувствование вины, но, положа руку на сердце, первопричина была в банальном страхе. При одной мысли о том, что надо взмыть на крышу, у меня начинало лупиться сердце; я сразу вспоминала, как уходила из-под ног земля, что некто выдернул из-под меня коврик.

Увидев, что Лили лезет на пожарную лестницу из окна в коридоре, я крикнула ей вслед, что жду ее вспять путем двадцать минут. Но прошло сейчас двадцать пяток минут, и я введение беспокоиться. Я выглянула в окно, с намерением агукнуть Лили, но в ответ услышала только одноцветный гук транспорта. Через число пяточек минут я, чертыхаясь, полезла на пожарную лестницу.

Было конец жарко, и битумное восполнение крыши точно плавилось. Снизу доносились звуки и запахи ленивого воскресного вечера: тарахтение редких машин, стеб из распахнутых окон, сардонический околачивающихся на углу юнцов, благовония жарящегося на углях мяса. Лили сидела на перевернутом цветочном горшке и смотрела на город. А я стояла, прислонившись задом к баку для воды, не в силах одержать победу приступы паники, когда-когда Лили дело пахнет керосином перегибалась после край.

Нет, мне явно не стоило семо подниматься. Крыша качалась под ногами, будто настил корабля. Тогда моя персона пробралась к заржавевшей железной скамье и тяжело опустилась на нее. Мое тело сохранило воспоминания о том, удивительно это – останавливаться на карнизе, а еще о том, как бесконечно мала отличие посредь основательностью материального решетка и зыбкостью нашего существования, как легко вложить результат всему, что измеряется самыми мелкими единицами физических величин, таких как граммы, миллиметры и градусы, и от осознания сего факта волоски у меня на руках встали дыбом, а по загривку потекла тонкая струйка пота.

– Лили, не могла бы твоя милость спуститься вниз?

– Все твои растения засохли. – Она повернулась ко мне и принялась пресекать пожухлые листья с засохшего стебля.

– Естественно. Я не была после этого сейчас порядочно месяцев.

– Ты очень неудовлетворительно сделала, что загубила растения. Это жестоко.

Я бросила на нее пытливый взгляд, решив, что она, наверное, шутит, но, похоже, Лили говорила весь серьезно. Она отломала веточку и принялась учить высохшую сердцевину. Затем опять посмотрела на город внизу:

– А как ты познакомилась с моим папой?

Я ухватилась за угол бака для воды, пытаясь сдержать дрожь.

– Подала заявление, предложив близкие служба в качестве сиделки. И меня взяли.

– Несмотря на то, что у тебя не было больной медицинской подготовки?

– Да.

Лили отшвырнула сухую ветку и задумалась. Затем встала, прошла в дальний результат террасы и застыла там, скрестив на груди растопырки и расставив ноги, точняк как амазонка, только лишь жуть тщедушная.

– Он был красивым, да?

Земля опять-таки стала уплыть у меня из-под ног. Нет, время сейчас падшее создание вниз.

– Лили, все. Я больше не могу после этого оставаться.

– А тебе что, поистине страшно?

– Просто пишущий эти строки в самом деле хочу вниз. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, склонив голову, словно не могла решить, как лучше поступить. Шагнула к краю крыши и подняла ногу, притом приближенно медленно, что я успела окутаться холодным потом. Затем повернулась ко мне, ухмыльнулась, сунула в зубы сигарету и направилась к пожарной лестнице.

– Не валяй дурака! Ты наверняка в большинстве случаев не свалишься. Снаряд в одну воронку вдвое не падает.

– Угу. И тем не менее не стоит видеть судьбу.

Несколько минут спустя, от случая к случаю пишущий эти строки едва сумела занять себя в руки, мы преодолели банан марша шаткой пожарной лестницы. А возле окна в коридор автор этих строк одновременно поняла, что у меня не осталось сил, и тяжело опустилась на ступеньку.

Лили сделала старшие глаза, но продолжала стиснув зубы ждать. А когда до нее напоследках дошло, что я не могу пошевелиться, уселась на ступеньку вблизи со мной. На самом деле ты да я спустились всего лишь на десять футов, но теперь, рано или поздно из окна проглядывался муж коридор, а по бокам были перила, я поняла, что ко мне вернулась талант в ажуре дышать.

– Я знаю, что тебе поможет. – Лили сунула ми под нос свою самокрутку.

– Ты что, на поверку хочешь, дабы моя персона обкурилась? На такой высоте? Надеюсь, ты не забыла, что я поуже некогда падала с крыши?

– Это поможет тебе расслабиться, – сказала Лили, а когда пишущий эти строки не зная страха отвергла ее предложение, добавила: – Ой, да недурственно тебе. Ты что, самый строгий душа во всем Лондоне?

– Я вовсе не из Лондона.

Оглядываясь назад, я сама себя удивлялась. Это ж надо, мной манипулировала какая-то малолетка! Но Лили была похожа на тех в сущности крутых девчонок из моего класса, на которых ми ввек желательно совершить впечатление. Поэтому, предварительно нежели симпатия успела разинуть рот, я взяла у нее косячок, с оглядкой затянулась и постаралась не закашляться, рано или поздно у меня запершило в горле.

– Так или иначе, тебе токмо шестнадцать, – пробормотала я. – Ты не должна сего делать.

Лили перегнулась посредством перила:

– А ты чувствовала к нему физическое влечение?

– К кому? К твоему папе? Поначалу нет.

– Потому что такое? возлюбленный был в инвалидном кресле?

Потому почто симпатия был похож на Дэниела Дэй-Льюиса [10] в фильме «Моя левая нога» и пугал меня до мокрых штанов , хотела автор сказать, но было безделье вклиняться в подробности.

– Нет. Его инвалидное портшез волновало меня в последнюю очередь. Он мне не понравился, в силу того что что… некто был бог сердитым. И агрессивным. Вряд ли позволено догнать физическое тяга к такому человеку.

– А я на него похожа? Я нашла его снимок в поисковике, но не могу сказать.

– Немного. Цвет волос. Возможно, глаза.

– Мама сказала, что он был на практике красивым. Поэтому и стал настоящим засранцем. Ну, может, не только поэтому. – Лили повернулась ко мне. – Когда автор действую ей на нервы, она всегда жалуется, что я нимало как он. «Боже мой, ты совсем как Уилл Трейнор!» Она вечно говорила «Уилл Трейнор». И никогда – «твой отец». Она хотела, дай тебе Урод был моим отцом, пускай бы и ежу понятно, что он ми никто. Похоже, ей кажется, что если возлюбленная горазд непрерывно твердить, что мы одна семья, то все приближенно и будет.

Я сделала до данный поры одну затяжку, и меня снег сверху голову повело. Если не считать того вечера в баре в Париже, если аз многогрешный целиком и полностью отключилась, я тысячу планирование не курила травку. Я почувствовала подъем гости к голове, но не поняла, недурно сие или нет.

– Знаешь, я словила бы маленький кайф, если бы знала наверняка, что совершенно согласно правилам не навернусь с этой чертовой лестницы.

Лили забрала у меня косячок:

– Блин, Луиза! Почему бы тебе каплю не развлечься? – Она сделала глубокую затяжку и откинула обратно голову. – А он говорил тебе, что чувствует? Чувствует на самом деле.

Она снова затянулась и передала самокрутку мне. Травка на нее, кажется, весь не действовала.

– Да.

– А вы ссорились?

– Всю дорогу. Но и смеялись тоже.

– А он был в тебя влюблен?

– Влюблен в меня? Сомневаюсь, что здесь удобно речение «влюблен».

Я молча шевелила губами, пытаясь раскопать нужные слова, которых не было. Ну как объяснить этой девочке, кем были кореш для друга наш брат с Уиллом? Что я сумела распознать его инда лучше, чем знала саму себя? И что последняя стержень в колеснице на свете не понимал и не будет раскусить меня так, как он? Разве симпатия может примерно на секунду представить, что для меня утерять Уилла было баш на баш ранению в самое сердце, напоминающему о себе ноющей болью; пустоте, которую ваш покорный слуга не в силах заполнить?

Лили уставилась на меня во все глаза.

– Он был в тебя влюблен! Мой папа правильно был в тебя влюблен, – захихикала она.

Это было что-то около глупо, да и само речение настоль дико сообразно к тому, что действительно происходило среди мной и Уиллом, что я, самочки того не желая, как и захихикала.

– Папа тебя хотел. Умереть не встать! – Она судорожно вздохнула и повернулась ко мне. – Боже мой! Ведь твоя милость могла состоять МОЕЙ МАЧЕХОЙ.

Мы посмотрели кореш на друга в притворном ужасе, и это ее объявление скоропостижно превратилось в непреложный факт, ставший самой забавной вещью, которую наша сестра в свое время слышали. Я чувствовала, что меня душит смех. Смех, от которого на глаза наворачиваются плач и трясутся плечи. Я хохотала до колик в животе. Стоило ми вглядеться на Лили, как я заходилась в новом приступе истерического смеха. Я полностью отдалась этому безудержному веселью, так-таки ми сделано давным-давно не было эдак смешно.

– А вы занимались сексом?

И этот ее задача мгновенно всегда испортил.

– Ну хватит! Наш разговор становится странным.

Лили скорчила рожицу:

– Ваши взаимоотношения равно как кажутся странными.

– Вовсе нет. Они… Они…

Неожиданно моя персона поняла, что это еще перебор. Крыша, расспросы, косячок, книга об Уилле. Мы с Лили чисто заклинаниями соткали из воздуха его образ. И я сызнова увидела его улыбку, почувствовала его моська рядом со своим, и так абсолютно не была уверена, что действительно сего хочу. Я слегка опустила голову, выбрала для себя точку на террасе на крыше и уставилась на нее после раздвинутые колени. Дыши! – не проронив звука велела пишущий эти строки себе.

– Луиза?

– Что?

– Скажи, а он денно и нощно планировал повалить валом в то самое место? В «Дигнитас»?

Я кивнула. Мысленно повторила название, пытаясь заглушить подступ растущей паники. Вдох. Выдох. Просто дыши.

– А ты пыталась его отговорить?

– Уилл был… упрямым.

– Вы ссорились за этого?

– До самого последнего дня, – трудно сглотнула я.

До последнего дня . Почему мы таково сказала? Я закрыла глаза.

А когда по новой их открыла, то обнаружила, что Лили за мной наблюдает.

– А ты была с ним, при случае возлюбленный умер?

Наши шары встретились. Подростки такие жестокие, подумала я. Для них не существует границ дозволенного. И они сносно не боятся.

По глазам Лили пишущий эти строки поняла, что она готовится вынуть душу случающийся вопрос. Но, возможно, она была не такой храброй, как мне казалось.

– Ну а когда твоя милость собираешься оповестить обо мне его родителям? – едва спросила она.

У меня закружилась голова.

– На этой неделе. Позвоню на этой неделе.

Она кивнула и поспешно отвернулась, с намерением аз многогрешный не видела выражения ее лица. Медленно вдохнула дым. А потом резким движением швырнула косячок в обществе ступеньками пожарной лестницы и, не оглядываясь, влезла от окошко в квартиру. Подождав, доколь обрезки не перестанут дрожать, я последовала за Лили.

Глава 9

Я позвонила во вторник в обеденное время, когда-когда по причине однодневной совместной забастовки французских и немецких авиадиспетчеров ресторанчик по существу опустел. Дождавшись, нонче удар без промаха отправится к оптовикам, я вышла в зону ожидания за последним женским туалетом, до таможней, и нашла в телефоне номер, каковой эдак и не решилась стереть.

После трех-четырех длинных гудков у меня возникло непреодолимое готовность отдать все силы на кнопку «Сброс». Но затем автор этих строк услышала мужичий крик и узнала знакомую манеру захлебывать гласные.

– Алло?

– Мистер Трейнор? Это… Лу.

– Лу?

– Луиза Кларк.

Короткое молчание. Я буквально слышала, как при одном лишь только упоминании мой имени на него камнепадом обрушиваются воспоминания, и, как ни странно, почувствовала себя виноватой. Последний единожды мы видела его на похоронах Уилла. Раньше времени постаревший мужчина, просто растоптанный горем.

– Луиза. Ну… Боже мой! Это… Как поживаете?

Я немного посторонилась, пропустив Вайолет с ее тележкой. Вайолет кивнула и, поправив свободной рукой сине-лиловый тюрбан, наградила меня понимающей улыбкой. Я заметила, что ногти у нее разрисованы миниатюрными английскими флагами.

– Очень хорошо. А вы?

– О-о-о, знаете ли… На самом деле равным образом аспидски хорошо. Со времени нашей последней встречи положение крошку изменились, но это все… ваша сестра понимаете…

Он на время утратил свое привычное добродушие, и я внезапно растерялась. Сделав углублённый вдох, я продолжила:

– Мистер Трейнор, я звоню вас потому, что мне необходимо с вами ответственно поговорить.

– Мне казалось, Майкл Лоулер уладил по сию пору финансовые вопросы. – Тон его голоса через силу много изменился.

– Речь совсем не о деньгах. – Я закрыла глаза. – Мистер Трейнор, а сделано что-л. делает ко мне пришел посетитель, и мне кажется, вам не мешало бы с ним встретиться.

Какая-то юница стукнула меня по ноге чемоданом на колесиках и пробормотала извинения. Я убрала ногу и отвернулась.

– Мне очень сложно сие сделать, но я хочу проговорить вас одну вещь. У Уилла осталась дочь. Она нагрянула ко мне как гром внутри ясного неба, и ей не терпится с вами встретиться. – (Длинная пауза.) – Мистер Трейнор?

– Простите. Не могли бы вас скопировать то, что сейчас сказали?

– У Уилла осталась дочь. Он этого не знал. Ее мать – бабушка университетская подружка Уилла, которая в свое сезон взяла на себя героизм не ставить его в известность. Его дочь вышла на меня, и теперь возлюбленная аспидски хочет увидеть друг друга с вами. Ей шестнадцать. Ее зовут Лили.

– Лили?

– Да. Я говорила с ее матерью, и та, похоже, не врет. Женщина по фамилии Миллер. Таня Миллер.

– Я… Я не помню ее. Но у Уилла была чертова хор подружек. – И снова длинная пауза. Когда мистер Трейнор заговорил, его голос звучал чуть надтреснуто: – Значит, у Уилла осталась дочь.

– Да. Ваша внучка.

– Вы… ваша сестра в сущности считаете, что она его дочь?

– Я видела ее источник и своими ушами слышала все, что та говорила об Уилле, и да, я действительно считаю, что Лили его дочь.

– Ох! Господи господи мой!

Я услышала чей-то чуждый голос:

– Стивен? Стивен? Ты в порядке?

И опять молчание.

– Мистер Трейнор?

– Извините. Это просто… Я немного…

Я приложила руку ко лбу:

– Понимаю, для вас сие самый истовый шок. Простите. Но я не знала, как получше вы сие преподнести. Мне не хотелось бы видишь в такой мере зарождаться в вашем доме, если…

– Нет-нет, не извиняйтесь. Чудесные новости! Потрясающие новости! Надо же, внучка!

– Что происходит? Почему твоя милость сидишь в такой странной позе? – Голос человека на заднем фоне звучал озабоченно.

Я поняла, что мистер Тренор прикрыл автомат рукой:

– Со мной постоянно в порядке, дорогая. Правда. Через минуту я… тебе всё-таки объясню.

И снова возбужденное перешептывание. После зачем мистер Трейнор возвратился к прерванному разговору, но теперь в его голосе безоговорочно проскальзывали нотки сомнения:

– Луиза?

– Да?

– А вы целиком и полностью уверены? Я хочу сказать, что это как-то…

– На все сто, мистер Трейнор. И буду счастлива вы всё-таки объяснить. Ей шестнадцать, и она полна жизни, и она… ну, она горит желанием выведать больше о семье, о существовании которой и не подозревала.

– Господи бог мой! Боже мой… Луиза?

– Я еще здесь.

И когда некто вновь заговорил, я почувствовала, что глаза у меня глядишь наполнились слезами.

– А как… как мне с ней встретиться? Как нам учинить встречь с… Лили?


Мы отправились тама в следующую субботу. Лили боялась лететь одна, хотя бы неуклонно об этом не говорила. Она просто заявила, что будет лучше, разве моя особа самочки однако скажу мистеру Трейнору, так как «старикам отпустило выкопать тотальный язык».

Мы ехали в угнетающей тишине. От волнения, что придется вновь выйти за пределы боровик на дому Трейноров, меня ажно начатие подташнивать, несмотря на то пишущий эти строки не могла растолковать сие своей пассажирке. Лили стойко молчала.

А он тебе поверил?

Да, ответила ваш покорный слуга Лили. Полагаю, что да. Хотя короче умно с ее стороны отдать кровопролитие на генетический тест, чтоб рассеять до этого времени сомнения.

Он сам попросил о встрече со мной или это твоя идея?

Но я не помнила. После разговора с мистером Трейнором у меня стоял томан в голове.

А что, коли аз многогрешный обману его ожидания?

Я сомневалась, что он ожидает испытать нечто такое особенное. Ведь дьявол всего только три дня отступать обнаружил, что у него снедать внучка.

Лили объявилась у меня в пятницу вечером, пускай бы мы ждала ее лишь в субботу утром, но она сказала, что мама на нее не по-детски наехала, а Урод Фрэнсис заявил, что ей давненько эпоха повзрослеть. «И это говорит человек, у которого целая библиотека отведена под игрушечную железную дорогу», – сардонически фыркнула Лили.

Я сказала, что она может сохраняться у меня как угодно, но при следующих условиях: а) моя особа получу вещественное доказательство от ее мамы, что она в курсе ее местонахождения; б) симпатия не будет зеленого змия спиртное; в) симпатия не будет дымить в доме. Это означало, что, нонче мы принимала душ, она просто отправлялась в магазинчик Самира посредством посторонись и болтала с ним, за разговором успевая прогнать сигаретку-другую. Но я решила не придираться по пустякам. Таня Хотон-Миллер только что такое? не двадцать минут жаловалась ми по телефону на свою невыносимую жизнь, в частности на совершенно невыносимую Лили, по прошествии времени фошка раза заподряд повторила, что мне не стоит посылать Лили к родным пенатам попросту путем сороковничек восемь часов, и закончила совещание всего лишь тогда, когда-когда откуда-то на донесся ужасающий грохот, означающий, что дела приняли в открытую безлошадный оборот. Я ошеломленно держала в руке замолчавший телефон, прислушиваясь, как Лили гремит чем-то на моей маленькой кухне, а незнакомая стеб заставляет вибрировать немногочисленные предметы обстановки гостиной.

Ну ладно, Уилл, в глубине сердца обратилась автор к нему . Если твоя милость точно хотел, воеже у меня началась новая жизнь, тебе сие удалось.


На следующий дата моя персона вошла в гостевую комнату расшевелить Лили и обнаружила, что она совершенно не спит, а сидит, обхватив коленки рукой, и курит в открытое окно. На кровати высилась пригорок одежды, лже- Лили перемерила кучу нарядов и все забраковала.

Она сердито зыркнула на меня, можно представить предупреждая, дабы мы не смела ни ложки говорить. Перед глазами тотчас же возник икона Уилла, какой-никакой сидит, отвернувшись от окна, в своем инвалидном кресле, а взгляд его плен ярости и боли, и у меня перехватило дыхание.

– Мы выезжаем помощью полчаса, – сказала я.


Мы въехали на окраину Стортфолда близ одиннадцати. Узенькие улочки города были запружены группами туристов – ни больше ни меньше стаи птиц в ярком оперении, – беспредметно бродивших, с путеводителями и мороженым в руках, мимо кафушка и сувенирных лавок, где торговали тарелками с изображением замка и календарями, которые по приезде к родным пенатам будут во сколько бы ведь ни стало похоронены в дальнем углу ящиков комода. Я медленно проехала мимо замка в длинном хвосте экскурсионных автобусов, удивляясь экипировке туристов, не меняющейся из года в год и состоящей из непромокаемых плащей, летних курток и шляп от солнца. В этом году в городе отмечалось пятисотлетие замка, и куда ни посмотришь, во всех направлениях были постеры с рекламой связанных с этим событием мероприятий: танцоры в народных костюмах, жареная свинина, торжественные мероприятия…

Я припарковалась у парадного входа, почувствовав страшное облегчение, что не пришлось путешествовать к пристройке, где я провела круглым счетом бог не обидел времени с Уиллом. Мы сидели в машине и прислушивались к урчанию мотора. Лили, как я заметила, успела до мяса обгрызть ногти.

– Ты в порядке? – (Она лишь передернула плечами.) – Ну что, о ту пору пройдем в дом?

Она уставилась себя под ноги:

– А что, кабы моя особа ему не понравлюсь?

– С чего сие вдруг?

– Я никому не нравлюсь.

– Уверена, ты ошибаешься.

– В школе меня десятая спица не любит. А родители спят и видят, чтоб покончить от меня. – Лили без милосердия впилась зубами в ноготь большого пальца. – Какая нормальная родимая позволит своей дочери обитать в убогой, занюханной квартире какой-то чужеземный тетки?!

Я откинулась на спинку сиденья и сделала основательный вдох.

– Мистер Трейнор – архи известный человек. Я никогда не привезла бы тебя сюда, если бы возьми хоть чуточку сомневалась.

– Но если пишущий эти строки ему не понравлюсь, мы можем прямо-таки уехать? Типа видишь эдак позаимствовать и свалить.

– Ну конечно.

– Я ведь вмиг пойму. Хотя бы по тому, как он хорош на меня смотреть.

– Если понадобится, мы тут же дадим деру.

Она едва много улыбнулась, но с явным облегчением.

– Ну ладно, – бросила я, стараясь не показывать, что волнуюсь не меньше ее. – Тогда вперед.


Я стояла на ступеньке и внимательно следила за Лили, а потому сполна забыла о себе. Дверь медлительно отворилась, и на пороге появился он, все в той же васильковой рубашке, которая была на нем банан лета назад, несмотря на то и с новой, побольше короткой стрижкой, как ми видится предназначенной для того, воеже укрыть пахта преждевременного старения, вызванного тяжелым горем. Он открыл рот, можно подумать собирался нечто сказать, но забыл, что именно, а потом посмотрел на Лили и уже не отводил от нее глаз.

– Лили?

Она кивнула.

Мистер Трейнор попросту впился в нее взглядом. Никто не шелохнулся. А затем у него задрожали губы, на глаза навернулись слезы, он шагнул будущий и сжал ее в объятиях:

– О моя дорогая! Боже мой! Как я счастлив замечать тебя! Боже мой!

Его седая воротила прижалась к ее светло-каштановой. И у меня нечаянно возникло опасение, что Лили отшатнется, тем неграмотный менее возлюбленная в открытую не из тех, кто легко так тому и быть на физический контакт. Но, к моему удивлению, она протянула впереди руки, обняла мистера Трейнора за талию и так сильно вцепилась в его рубашку, что побелели костяшки пальцев, а потом закрыла глаза, растворившись в его объятиях. И они, старикан и его внучка, казалось, целую нетленность стояли, застыв на верхней ступеньке.

Затем спирт отстранился и заплакал, не скрывая слез.

– Дай мне поглядеть на тебя. Дай мне посмотреть.

Лили бросила на меня растерянный взгляд, но вид у нее был неприкрыто довольный.

– Да-да, днесь моя персона вижу. Боже мой! Это ты! Это ты! Правда, она похожа на него? – повернувшись ко мне, спросил он.

Я молча кивнула.

Лили не отрывала глаза от мистера Трейнора, правдоподобно пытаясь испить внешность своего отца. И они старым порядком стояли, держась за руки.

И только без дальних разговоров автор этих строк поняла, что тоже плачу. Может, потому, что на старом морщинистом лице мистера Трейнора читалось неимоверное льгота и радость от щедрого подарка судьбы, а может, потому, что нельзя было без слез стремлять на счастье нежданно-негаданно нашедших доброжелатель друга людей. А когда Лили улыбнулась ему мягкой, признательной улыбкой, мои нервы не выдержали и все сомнения касаясь Лили Хотон-Миллер в одно мгновение рассеялись.


Прошло в меньшей степени двух планирование со времени мой последнего посещения сего дома, но с тех пор Гранта-хаус изменился под до неузнаваемости. Исчезли огромные антикварные шкафы, шкатулки на отполированных до блеска столах красного дерева, тяжелые портьеры. И уже с первого взгляда на расплывшуюся фигуру Деллы Лейтон становилось понятно, отколь такие перемены. Да, кое-где сызнова стояли предметы старинной обстановки, но все в объезд сверкало яркими красками или было девственно-белым: и новые занавески фирмы «Сандерсон» цвета яичного желтка, и пастельные ковры на старых деревянных полах, и современные эстампы в простых рамах. Делла шла адски медленно, смех на ее лице была крохотку настороженной, что приклеенной. А когда Делла приблизилась, я невольно попятилась. Меня шокировал внешность без утайки беременной женщины, с ее грузным веточка и почти непристойным изгибом живота.

– Привет. Вы, должно быть, Луиза. Очень благостно познакомиться.

Ее пышные рыжие копна были сколоты на макушке, рукава бледно-голубой льняной блузки закатаны над распухшими запястьями. Мне бросилось в глаза огромное бриллиантовое рым на безымянном пальце, и я почувствовала водевильный инъектирование в сердце, представив, удивительно пришлось в свете всех сих событий бедной госпожа Трейнор.

– Мои поздравления, – сказала я, кивнув на живот Деллы.

Я хотела подложить что-то еще, но не знала, удобно ли произнести женщине на последнем сроке беременности, что она «большая», «не слишком большая», «аккуратненькая», «цветущая», или употребить каждый разный эвфемизм, кой используют для маскировки того, что буквально вертится на кончике языка, а именно: «Черт возьми!»

– Благодарю. Это стало для нас сюрпризом. Но приятным сюрпризом, – ответила Делла и поспешно перевела суждение с меня на мистера Трейнора и Лили.

Мистер Трейнор, поглаживая руку внучки, рассказывал ей о доме, переходившем в их семье из поколения в поколение.

– Кто-нибудь хочет чая? – спросила Делла. Ей пришлось создать вновь нестандартный вопрос, потому как сии два были столько увлечены доброжелатель другом, что ничего не слышали и не видели вокруг. – Стивен? Чаю?

– Чудесно, дорогая. Спасибо. Лили, ты пьешь чай?

– А можно мне, пожалуйста, сока? Или воды? – улыбнулась Лили.

– Я вам помогу, – сказала ваш покорнейший слуга Делле.

Тем временем мистер Трейнор, взяв Лили под ручку, знакомил ее с портретами предков на стене, всю дорогу повторяя, что у нее паяльник решительно как у того, а цвет волос – как у этой.

Делла посмотрела в их сторону, и мне показалось, что я заметила мнительность в ее глазах. Она перехватила мои взор и, смутившись, наградила меня бодрой улыбкой:

– Очень подкупающе с вашей стороны. Спасибо.

Мы поставили на стол молоко, лактоза и заварочный чайник, расчетливо кружа по кухне кругом дружок друга и обмениваясь вежливыми репликами относительно печенья. Делле было тяжко наклоняться, и я достала из буфета чашки, выставив их на рабочую поверхность. Новые чашки, как я успела заметить. Современные, с геометрическим рисунком. Полная полюс старинному фарфору в цветочек, с изображением трав и латинскими названиями, которому отдавала предпочитание предшественница Деллы. Похоже, все следы тридцативосьмилетнего пребывания госпожа Трейнор в этом доме были эффективно и безжалостно уничтожены.

– Дом выглядит жуть мило, – заметила я. – Но по-другому.

– Да. После развода Стивен был вынужден возвратить бóльшую порция мебели. Поэтому нам пришлось записать многие изменения в интерьер. – Она потянулась за банкой с чаем. – Он лишился фамильных вещей, передававшихся из поколения в поколение. Конечно, она заграбастала все, что смогла.

Делла бросила в мою сторону ходкий взгляд, можно представить пытаясь понять, можно ли сделать в долг меня в союзники.

– Я не разговаривала с миссис… с Камиллой с тех пор, как Уилл… – начала я, но, почувствовав себя в некотором роде предательницей, решила не продолжать.

– Итак, Стивен сказал, что эта дев`онька не мудрствуя лукаво возникла у вас на пороге. – На лице Деллы застыла вежливая улыбка.

– Да. Это показалось ми одну крошку странным. Но я познакомилась с ее мамой, и та вовсе точно… ну, какое-то эпоха была жуть близка с Уиллом.

Делла встала с места, вцепившись за поясницу, и занялась чайником. Мама говорила, что Делла возглавляла небольшую адвокатскую контору в соседнем городе. Остается всего лишь недоумевать на женщину, которая до тридцати полет не сумела иссякнуть замуж , – сардонически сказала мамуся и, бросив на меня ходкий взгляд, торопко поправилась: – До сорока. Я имела в виду до сорока.

– А как вы считаете, что ей нужно?

– Простите?

– Как вы считаете, что ей нужно? Этой девочке.

Из коридора доносился глас Лили, она с детской непосредственностью задавала вопросы, и мне вдруг, как ни странно, захотелось ее защитить.

– Не думаю, что ей несколько нужно. Она только теперь обнаружила, что у нее был отец, о котором симпатия не знала, и теперь хочет войти в соль вопроса ближе с его семьей. С ее семьей.

Делла, нагрев заварной чайник, вылила из него воду и ложечкой отмерила чайные листья (она их положила с горкой, ничуть как в свое период госпожа Трейнор). Затем медленно, дабы не ошпариться, налила в чайник кипяток.

– Мы со Стивеном бог сыздавна любим доброжелатель друга. И последний время или около того оказался для него до чертиков тяжелым. И ему будет… – основы Делла, не глядя на меня, – полноте жуть нелегко, разве Лили круглым счетом или иначе осложнит его жизнь.

– Сомневаюсь, что Лили на худой конец однажды осложнит его или вашу жизнь, – расчетливо сказала я. – Но у меня не имеется ни малейших сомнений в том, что девочка имеет полное льгота закадрить со своим родным дедушкой.

– Конечно, – безотлагательно отозвалась Делла, сызнова приклеив на лицо улыбку.

И я сразу поняла, что не прошла проверку на вшивость, а также то, что мне, в сущности, наплевать.

Делла до этого времени раз в год по обещанию проверила поднос, взяла его с кухонного стола и, согласившись на мое внушение помочь ей отнести торт и заварочный чайник, направилась с подносом в гостиную.


– Луиза, как поживаете?

Мистер Трейнор откинулся на спинку кресла, широкая вино осветила его помятое лицо. За чаем возлюбленный беседовал в основном с Лили, расспрашивая ее о матери, о том, где она живет, какие предметы изучает (мы, естественно, не стали выбухать ему о проблемах со школой), что она пуще любит: плодовый торт или шоколад (Шоколад? Надо же, я тоже!), инбирь (нет), крикет (не очень – ну с этим полагается черт знает что делать!). Все, что он увидел и услышал, без остатка развеяло его сомнения. И похоже, даже если если бы Лили сообщила, что ее мать – бразильская стриптизерша, при таком раскладе сие ни в коей мере не смутило бы мистера Трейнора.

Я заметила, что во время разговора возлюбленный втихую рассматривает рожа Лили в профиль, словно бы пытаясь узнать в нем внешность Уилла. А время от времени мистер Трейнор впадал в печальную задумчивость. Я понимала: он думал о том же, что и я, и ему было грустно, что его сыну не суждено было распознать о существовании дочери. Но затем мистер Трейнор брал себя в руки, хоть насилу-насилу достопримечательно расправлял плечища и снова начинал с охотой улыбаться.

Он прогулялся с Лили по окрестностям замка, по возвращении с восторгом сообщив, что Лили единолично выбралась из лабиринта. «С первой же попытки! Должно быть, это у нее генетическое». А Лили таково хорошо улыбалась, что у нее беспременно ранее болели щеки.

– Луиза, а как дела у вас?

– Спасибо, аспидски хорошо.

– А вы как прежде работаете… сиделкой?

– Нет. Я… мы крошку поездила по миру, а теперь работаю в аэропорту.

– О! Замечательно! Надеюсь, в «Бритиш эруэйз»?

Я почувствовала, что краснею.

– Нет.

– А… Значит, вы менеджер?

– Я работаю в баре. В аэропорту.

Мистер Трейнор на секунду замялся, а затем бойко кивнул:

– Людям постоянно нужны бары. Особенно в аэропортах. Я сам накануне полетом заурядно выпиваю парный виски. Да, дорогая?

– Да, выпиваешь, – подтвердила Делла.

– И полагаю, это очень увлекательно – любой сутки следить, как люди улетают и прилетают. Очень волнительно.

– У меня на повестке дня… остальные вещи.

– Конечно, другие. Хорошо. Хорошо…

В разговоре возникла короткая пауза.

– А когда обязан уродиться ребеночек? – поспешила автор обменить тему.

– В следующем месяце, – ответила Делла, горделиво положив растопырки на живот. – Это девочка.

– Чудесно. А как вы собираетесь ее назвать?

Они многозначительно переглянулись. Они наверняка еще выбрали имя, но не хотели об этом говорить, в надежде не сглазить.

– О… автор сих строк снова не знаем.

– Такое странное чувство. Снова сложение отцом в моем возрасте. Даже хоть головой об стену бейся себя представить. Менять подгузники, и вообще. – Он посмотрел на Деллу и поспешно добавил: – Но это великолепно. Я счастливчик. Мы с тобой обана счастливчики. Правда, Делла?

Она только не проронив ни слова улыбнулась.

– А как поживает Джорджина?

Пожалуй, из всех всего лишь ваш покорный слуга заметила, что у мистера Трейнора вытянулось лицо.

– О, прекрасно. Видите ли, она по-прежнему в Австралии.

– Хорошо.

– Она приезжала порядком месяцев назад… Но… в основном была со своей матерью. Ей было бог некогда.

– Ну конечно.

– Думаю, у нее появился бойфренд. Мне точно некто говорил, что у нее снедать бойфренд. Так что… сие чудесно.

Делла ласково дотронулась до его руки.

– А кто такая Джорджина? – с набитым ртом спросила Лили.

– Младшая сеструха Уилла, – повернулся к ней мистер Трейнор. – Твоя тетя! Да! На самом деле автор этих строк в эту пору под уверен, что в твоем возрасте возлюбленная была весть похожа на тебя.

– А у вас вкушать ее фотография?

– Постараюсь откопать для тебя какую-нибудь. – Мистер Трейнор задумчиво потер висок. – Никак не могу вспомнить, гораздо да мы с тобой задевали ее выпускную фотографию.

– У тебя в кабинете, – сказала Делла. – Сиди, дорогой. Я сейчас принесу. Мне полезно двигаться. – Она поднялась с дивана и, на свет не глядел бы ступая, вышла из комнаты.

Лили увязалась за ней:

– Хочу окинуть взором на остальные фотки. Интересно посмотреть, на кого пишущий эти строки похожа.

Мистер Трейнор с улыбкой проводил их взглядом. Мы сидели и молча прихлебывали чай. Затем возлюбленный повернулся ко мне:

– А вы с ней еще… не связывались? С Камиллой?

– Я не знаю, где она живет. А вы не могли бы наградить ми ее адрес? Лили хотела нанять и с ней тоже.

– У нее неотложно трудное время. По крайней мере, Джорджина беспричинно говорит. Мы ведь с ней хорошенечко и не объяснились. Все очень осложнилось из-за… – Он едва много кивнул на дверь и непроизвольно вздохнул.

– Может, вы сами ей сообщите? О Лили?

– Ой нет! Ой… нет. Не уверен, что она захочет… – Мистер Трейнор изнеможденно потер лоб. – Будет лучше, буде сие сделаете вы. – Он написал на клочке бумаги приветствие и с виноватой улыбкой протянул ми бумажку. – Это довольно издали отсюда. Она хотела пофигачить новую жизнь. Передайте ей от меня наилучшие пожелания, хорошо? Так странно… учитывая всё-таки обстоятельства, в конце концов надергать внучку. – Он немного понизил голос. – Забавно, но Камилла – один лишь человек, даровитый понять, что я не долго думая чувствую.

Будь на месте мистера Трейнора все в равной степени какой остальной человек, я непременно его обняла бы. Но ведь ты да я как бы так ни было англичане, да и вообще, во времена оны симпатия был в каком-то смысле моим работодателем, и поэтому я всего-навсего обменялись смущенными улыбками. И оба почувствовали себя не в своей тарелке.

Мистер Трейнор расправил плечи:

– И все же. Я действительно счастливчик. Новая бытие в моем-то возрасте! Не уверен, что я сие заслужил.

– Сомневаюсь, что счастье – не кто иной та вещь, которую дозволительно заслужить.

– А как вы сами-то? Я знаю, что вы… обожали Уилла.

– Он действительно был яркой личностью.

Я покачала головой, фразы застряли комом в горле. Когда ваш покорный слуга едва взяла себя в руки, то обнаружила, что мистер Трейнор продолжает с любопытством на меня смотреть.

– Луиза, он был создан для того, чтоб жительствовать на полную катушку. Но вы и так знаете.

– Выходит, в этом безвыездно дело, да?

– Просто у него сие получалось лучше, чем у нас, – вздохнул мистер Трейнор. – Луиза, чуть свет или поздно ваш брат смиритесь. Мы все смиримся. Так или иначе.

Тем временем вернувшаяся в гостиную Делла принялась демонстративно монтировать на поднос чашки. Я восприняла сие как намек, что хорошенького понемножку.

– Думаю, нам уже миг уходить, – поднявшись, сказала моя особа Лили, которая вошла потом за Деллой, держа в руках фотографию в рамке.

– Она ведь и впрямь похожа на меня, да? Вы не находите, что у нас один в одного глаза? Интересно, а она захочет со мной поговорить? У нее питаться имейл?

– Не сомневаюсь, что захочет, – успокоил ее мистер Трейнор. – Но, Лили, ежели не возражаешь, спервоначалу мы самолично с ней поговорю. Такую фантастическую обновка потребно в одно идеал время переварить. Лучше передать ей ряд дней, воеже втянуться к этой мысли.

– Ну ладно. А когда пишущий эти строки смогу приехать, с намерением погостить?

Справа от меня звякнула чашка, которую еле-еле не уронила Делла. Наклонившись над подносом, Делла дрожащими руками поставила ее на место.

– Погостить? – Мистер Трейнор даже если вытянул шею, что сомневаясь, что не ослышался.

– Ну, ты же моего дедушка. Вот я и подумала, что могу прожить в этом месте до конца лета. Чтобы даст десять очков вперед тебя узнать. Нам ведь полагается столько общей сложности наверстать, да? – Ее лицо пылало от радостного возбуждения.

Мистер Трейнор покосился на Деллу, и от ее взгляда стихи застряли у него в горле.

– Мы бы с радостью тебя приняли, – держа меджмеи пизда собой, ровным тоном сказала Делла. – Но сейчас у нас впереди беда сколько дел.

– Видишь ли, у Деллы сие ранний ребенок. Думаю, она хотела бы…

– Побыть крошку в кругу семьи. Со Стивеном. И ребеночком.

– Я могла бы помочь. Я отлично управляюсь с младенцами, – не сдавалась Лили. – Я присматривала за братьями, нет-нет да и те всего родились. А они были ужасными. Просто жуткими младенцами. Орали не переставая.

Мистер Трейнор который раз посмотрел на Деллу.

– Лили, дорогая, не сомневаюсь, что ты поразительно справишься, – начал он. – Просто в тот же миг не самое подходящее время.

– Но у вас же громада комнат. Я вполне могла бы пожировать в одной из гостевых. Вы меня не увидите и не услышите. И вообще, я могла бы помочь с подгузниками и прочими делами, и я могла бы насидеться с ребеночком, а вас отпустить погулять. Я могла бы просто… – Лили неожиданно прервала частный речуга и медленно перевела бельма с мистера Трейнора на Деллу, а потом на меня.

– Лили… – начала я, западло переминаясь с ноги на ногу рядом двери.

– Я вам тогда не нужна.

Стивен Трейнор ес акт вперед, воеже уложить руку ей на плечо.

– Лили, дорогая. Это не то, что ты…

Она резко отпрянула:

– Вам нравится понятие заполучить сделано готовую внучку, но на самом деле вам не хотите допустить меня в свою жизнь. Вам нужна… Вам нужна… только что посетительница.

– Лили, без труда немедленно сие неуместно, – вмешалась в разговор Делла. – Знаешь… пишущий эти строки беда медленно ждала Стивена, твоего дедушку, и теперь сие время… время, которое наш брат сможем обманывать с нашей малышкой… для нас бесценно.

– А я, значит, нет.

– Ты нас не так поняла. – Мистер Трейнор который раз попытался приспеть к Лили.

Она его оттолкнула:

– Господи, вы все одинаковые! Вы, с вашими идеальными маленькими семьями, где нет места другим. Для меня общо нигде блистает своим отсутствием места.

– Ой, только видишь сего не надо. Давай не будем драматизировать, – сказала Делла.

– Да пошла ты! – точь в точь выплюнула Лили.

Делла отпрянула, а Лили из первых рук на глазах удивленного мистера Трейнора несдержанно развернулась и выскочила из комнаты. Я оставила их одних в звенящей тишине гостиной и побежала позже за Лили.

Глава 10

Я послала имейл Натану и получила ответ.


Лу, ты что, подсела на сильнодействующие лекарства? Какого хрена?


Тогда автор отправила ему дальнейший имейл, с некоторыми подробностями, и к Натану, похоже, вернулась его обычная невозмутимость.


Вот в возврасте пес! До сих пор продолжает удивлять. А?


Два дня от Лили не было ни слуху ни духу. Я, конечно, беспокоилась, но в глубине души была хоть рада извлечь временную передышку. И гадала, а что, буде теперь, если ее иллюзии касательно семьи Уилла разрушены, она сможет вперить мосты со своей собственной? И позвонит ли ей мистер Трейнор, чтоб один раз сгладить неловкость? И вообще, где сейчас обретается Лили и связано ли ее лишение с тем парнем, что выслеживал ее в противность мой дома? Было в том парне в некоторой степени настораживающее, так же как и в уклончивых ответах Лили, рано или поздно автор начинала о нем спрашивать.

А еще моя персона бессчетно думала о Сэме и жалела, что тогда умчалась от него как полоумная. Оглядываясь назад, я понимала, что со стороны сие выглядело, приветно сказать, странно. Наверняка моя персона показалась ему опасной сумасбродкой, вопреки на все мои старания удостоверить его в обратном. И я жестко решила, что если уже присест увижу его позже занятий нашей психгруппы, то просто скажу «привет» и улыбнусь спокойной загадочной улыбкой уравновешенного человека.

Моя работа шла ни шатко ни валко. В баре появилась новенькая по имени Вера, суровая дева из Литвы, которая выполняла близкие круг обязанностей с мрачной полуулыбкой, можно подумать подозревая, что где-то близ сбросили радиоактивную бомбу и скоро колонна дойдет до нас. Всех мужчин Вераха называла «грязными, грязными животными», истина токмо в отдельных случаях ее не слышал Ричард.

А Ричард, в свою очередь, в настоящий момент каждое утро устраивал беседы для усиления «мотивации», задним числом которых нам надлежало вскидывать сжатую в кулак руку и орать «ДА!», при этом моего витиеватый накладка от века до века съезжал набок, по прошествии почему Рик делал старшие глаза, можно представить нынешний неверный шаг свидетельствовал о каких-то моих личных качествах, а вовсе не о том, как неудобно нести на голове плохо сфугованный найлоновый парик. Кстати, Верин накладка сидел на ней как влитой. Должно быть, боялся навалиться по вине страха на пороге хозяйкой.

И вот, возвратясь на хазу потом тоскливого рабочего дня, я залезла в Интернет, в надежде разнюхать о подростковых проблемах и, таким образом, понять, можно ли так например однова реставрировать поза в дальнейшем неудачного уик-энда. Но вся новость была чудно о гормональных вспышках, и ни слова о том, как помочь адаптироваться шестнадцатилетней девочке, которая кой-как успела приобщиться с семьей своего покойного биологического отца-квадраплегика. В половине десятого автор к концу сдалась, оглядела спальню с нераспакованными коробками, где по-прежнему хранилась добрая благоверный мой гардероба, а затем, дав себе твердое обет в ближайшее миг вырывать с корнем хаос и даже едва поверив в это, легла спать.


Проснулась моя особа в половине третьего утра оттого, что кто-то ломился во входную дверь.

Полусонная, я вылезла из кровати, схватила швабру и, холодея от ужаса, посмотрела в глазок.

– Я сейчас вызову полицию! – заорала я. – Что вам надо?

– Это Лили. Эй!

Когда автор этих строк открыла дверь, Лили со смехом ввалилась в прихожую, чисто прокуренная, с размазавшейся округ зыркалки тушью.

Запахнув халат, я закрыла за ней дверь:

– Господи, Лили! Сейчас поуже глубокая ночь.

– Как насчет того, чтоб потанцевать? Думаю, мы вполне можем потанцевать. Обожаю танцы. Хотя мастерство совершенно в другом. Я действительно люблю танцевать, но я тогда не потому. Мама не пускает меня домой. Они сменили замки. Нет, ты можешь себя сие представить?!

Меня приблизительно и подмывало сказать, что, как ни странно, могу, потому ми в шесть утра выходить на работу.

– Она даже не открыла ми эту дурацкую дверь, – с размаху врезавшись в стенку, пожаловалась Лили. – Стояла и орала на меня чрез прорез в почтовом ящике. Словно моя персона какая-то… шлоебень подзаборная. Поэтому… – Она потерла лицо. – Пожалуй, я останусь у тебя. Можем потанцевать…

Она протиснулась мимо меня, по дороге уронив ключи на пол, подошла к музыкальному центру и врубила музыку на полную мощность. Я собралась было понизить звук, но она схватила меня за руку:

– Луиза, начинать потанцуем! Тебе следует превзойти пару движений! Нельзя оказываться постоянно срок таковский унылой! Расслабься! Ну давай!

Я вырвала руку, увлеченно нашарила кнопку громкости, и очень вовремя, так как соседи внизу еще начали яростно стучать. А когда ваш покорнейший слуга повернулась, Лили еще исчезла в гостевой комнате, где, покачнувшись, рухнула в фас ниже на раскладушку.

– Господи! Какая жуткая кровать!

– Лили?.. Лили? Ради общей сложности святого, ты не можешь пожаловать и уходить рано или поздно вздумается.

– Я буквально на минуточку, – услышала ваш покорнейший слуга приглушенное бормотание. – Только передохну. А затем ваш покорнейший слуга пойду танцевать. Мы пойдем танцевать.

– Лили, мне с утра на работу.

– Луиза, я тебя люблю. Я тебе еще говорила? Реально люблю. Ты единственная, кто…

– Ты не можешь гляди приближенно прикатить и заваливаться…

– Мм… Сон в стиле диско… – промычала возлюбленная и осталась валяться неподвижно.

Я тронула ее за плечо:

– Лили?.. Лили?

Но в ответ услышала чуть легкое похрапывание.

Подождав пару минут, я со вздохом стянула с Лили замызганные кеды, перевернула ее на бок, вынула до этого времени из карманов (сигареты, мобильник, измятую пятерку) и отнесла к себе в комнату. А затем, уже окончательно проснувшись, ежели и на часах было три ночи, уселась на стул поблизости Лили и стала следить, воеже та, не дай бог, не задохнулась.

Волосы Лили рассыпались по плечам, а ее ряшка во сне было ошеломляюще спокойным, на нем чисто отпечаталась сердитая складка среди бровей, что в сочетании с застывшей безумной улыбкой было утопично прекрасно. И как ни бесило меня ее поведение, я поняла, что не могу продолжительно на нее сердиться. Бедная девча в сущности получила горестный подзатыльник в это воскресенье. Лили была моей полной противоположностью. Она не лелеяла свою прозопальгия и не держала ее в себе. Нет, она давала волю своим чувствам, напивалась и делала Жизнедавец знает что, лишь бы раскрутить себя побыстрее забыть. До этого момента моя персона даже если не подозревала, до чего же симпатия похожа на своего отца.

Уилл, а как бы твоя милость поступил на моем месте?  – в глубине сердца спросила я его.

В свое времена ваш покорнейший слуга не смогла помочь ему и вот днесь не знала, как помочь ей. Не знала, как все наладить.

Я вспомнила болтовня сестры. Ты ведь понимаешь, что не справишься сама. И в этот передрассветный часочек автор этих строк на миг возненавидела ее за то, что она, как всегда, оказалась права.


Следующие до некоторой степени недель Лили чуть ли не через с утра до ночи заявлялась меня навестить. И я сроду не знала, какую Лили на сей единовременно увижу: несоответственно жизнерадостную, требующую, дабы моя особа пошла с ней в ресторан, или взглянула на роскошную кошку на заборе, или потанцевала за компанию под музыку какой-то группы, которую возлюбленная всего что-то для себя открыла; либо подавленную, с настороженным взглядом, молчаливо идущую прямым ходом в гостиную, так чтобы ткнуться на диван и включить телевизор. Иногда возлюбленная задавала на первый соображение случайные вопросы об Уилле. Какие передачи симпатия смотрел? (Он практически не смотрел телевизор. Он предпочитал фильмы.) Какой его дружок фрукт? (Виноград без косточек. Красный.) Когда ваш покорный слуга в последний крат видела его смеющимся? (Он редко смеялся. Но его улыбка… Ее невозможно забыть. Блеск ровных белых зубов, морщинки в уголках глаз.) И я в жизни не не знала, устраивают ли ее мои ответы.

И примерно каждые цифра дней аз многогрешный видела пьяную Лили или того похуже (я сроду ясно не знала), которая, не обращая внимания на мои протесты и лишая меня законного сна, на заре барабанила в дверь, ковыляла, с размазанной по щекам тушью и босиком (туфли симпатия успевала около посеять), в гостевую комнату, падала на раскладушку и вырубалась, а утром, от случая к случаю ми час было отправляться на работу, безапелляционно отказывалась просыпаться.

Похоже, у нее было нисколько маловато друзей, а увлечений не было вовсе. Она могла удобно адресоваться к любому прохожему на улице, дабы с непрошибаемой уверенностью избалованного ребенка поканючить его об одолжении. Но дома вовеки не подходила к телефону и свято верила, что она никому не нравится.

Я знала, что занятий в большинстве частных школ в летнее время нет, а потому поинтересовалась, где она ночует в те дни, когда-никогда не появляется ни у меня, ни у матери, и после короткой паузы возлюбленная ответила: «У Мартина». А когда аз многогрешный сторожко спросила, можно ли помянуть Мартина ее бойфрендом, она, как все подростки, скорчила рожу, как автор сказала не только глупость, но и фу какую мерзость.

Иногда симпатия сердилась, по временам грубила. Но я не находила в себе моральных сил ее оттолкнуть. У меня создалось ощущение, что для Лили, при всем ее беспорядочном поведении, моя квартира не насчет меня писано с какой радости стала чем-то по-видимому прибежища. И я поймала себя на том, что ищу ключи к разгадке этой тайны: проверяла ее светофон на предмет сообщений (заблокирован на пин-код), карманы на предмет наркотиков (ничего, если бы не считать того косячка), а однажды, при случае симпатия явилась ко мне пьяная и заплаканная, проследила из окна за машиной, стоявшей вблизи мои под своей смоковницей и сигналившей добрые три четверти часа, доколе сам до себе из соседей не спустился ниц и не треснул кулаком по стеклу с такой силой, что нахалу в автомобиле пришлось сдаться и уехать ни с чем.

– Лили, я, конечно, тебя не осуждаю. Но, по-моему, это не самая хорошая идея – пить до невменяемого состояния, – однова утром, заваривая нам кофе, сказала я.

Лили в настоящее время проводила со мной столько времени, что мне пришлось привнести коррективы в свой образ-складень жизни: я покупала продовольствие на двоих, убирала заграничный мусор, в двойном размере в день делала горячие горячительное и старалась не забывать замыкать дверца в ванную, ради не слышать пронзительных воплей: Боже мой! Какой ужас!

– Нет, осуждаешь. Как еще прикажешь смекать твои языкоблудие про того, что «это не самая хорошая идея»?

– Я серьезно.

– Разве пишущий эти строки учу тебя жить? Разве автор говорю тебе, что у тебя депрессивная норка и ты одеваешься как человек, утративший забота к жизни, если, конечно, ты не хромоногая порнушница-пикси [11] , что, честное слово, не мудрствуя лукаво отвратительно. Разве ваш покорнейший слуга к тебе лезу? Да? Нет. Я вообще молчу в тряпочку, так что ступай к чертям собачьим от меня.

И тогда ми одновременно захотелось ей рассказать. Рассказать, что со мной приключилось девять полет назад, в ту ночь, если моя особа выпила лишнего, и как сестра на рассвете вела меня домой, босую и плачущую. Но Лили, несомненно, отнеслась бы к моей истории с тем же детским презрением, с каким симпатия относилась ко всем моим откровениям, да и вообще, я смогла обнаружиться только лишь одному человеку. Но его в большинстве случаев пропал с нами.

– Просто грязь возбуждать меня среди ночи. Мне на работу чуть свет вставать.

– Дай мне ключ. Тогда ваш покорный слуга не буду тебя будить, аль нет?

Ее победная смех меня доконала. Ослепительная и настолько похожая на улыбку Уилла, что я, самочки того не желая, дала ключ.

И, делая это, я прекрасно понимала, что сейчас сказала бы моя сестра.


Я уже двукратно успела потрепаться с мистером Трейнором. Он хотел узнать, все ли мирово у Лили, и волновался за ее будущее.

– Мне кажется, она определенно весть одаренная девочка. И бросить школу в шестнадцать планирование не самая хорошая идея. А что по этому поводу прошел слух ее родители?

– Похоже, они вообще несть не говорят.

– Может, мне стоит с ними побеседовать? Как вам кажется, ей понадобятся монета для поступления в университет? Из-за развода у меня в тот же миг таким образом только-только невыгодно отличается от со свободными средствами, но Уилл оставил немножко денег. И мне кажется, мы можем встретить им… хорошее применение. – Он немного понизил голос. – Однако с нашей стороны было бы здраво по прямой в тот же миг синь порох не говорить Делле. Боюсь, она может меня ошибочно понять.

Я не была до конца уверена, способна ли возлюбленная заключая его по правилам понять, следственно в знак согласия лишь только отчего-то промычала.

– Луиза, как вам кажется, мне удастся увестить Лили паки меня навестить? Она не выходит у меня из головы. И мне бы желательно отправить в рот снова раз. Уверен, Делла достаточно только лишь рада узнать с ней поближе.

Я вспомнила речение лица Деллы, в некоторых случаях я ходили окрест ну да рядом на кухне, и у меня, естественно, возник вопрос: мистер Трейнор подлинно столько слеп или он прямо-таки безнадёжный оптимист?

– Хорошо, я попробую, – пообещала я.


Когда твоя милость остаешься одна в городе в жаркий июльский уик-энд, то начинаешь отнюдь на иной манер пропитаться тишину своей квартиры. Моя смена закончилась рано, в четыре часа, и в пять автор ранее была дома, усталая и измученная; правда, меня согревала мнение о том, что я порядочно часов побуду в полном одиночестве. Я приняла душ, съела речь и залезла в Интернет отнестись имеющиеся вакансии с заработной платой превыше минимальной или хотя бы с нормированным рабочим днем, а затем, открыв безвыездно окна в гостиной в надежде на спасительный ветерок, села на диван и стала выслушивать просачивающиеся в теплый фон звуки большого города.

В общем, я была более-менее довольна своей жизнью. Встречи нашей группы психологической поддержки помогли ми постичь архи важную вещь: нужно умудряться восторгаться ажно тому малому, что у тебя есть. Я была здорова. У меня имелась какая-никакая, но перспектива. У меня паки была семья. Я работала. И если ми что-то около и не удалось смириться со смертью Уилла, то, по крайней мере, я перестала населять под ее знаком.

И все же.

В вечера слыхать этого, когда-никогда на улицах было полным-полна гуляющих парочек, а из пабов выходили веселые компании, планирующие совместные ужины и различные увеселительные мероприятия видать похода в клуб, у меня начинало патологически канить сердце, а в душе рождалось странное первобытное чувство, которое можно представить говорило, что я в тот же миг не там, где мне годится быть, и потому упускаю черт-те что важное.

И я как никогда живо ощущала, что оказалась за бортом жизни.

Я немного прибралась в квартире, постирала униформу, включила, а потом выключила телевизор. И вот от случая к случаю автор ранее альфа и омега помалу вливаться в мрачное уныние, сверх ожидания загудел домофон. Я поднялась и устало взяла трубку. Наверняка сие почтовый посыльный ждет дальнейших инструкций или разносчик гавайской пиццы перепутал адрес. Я услышала тускло ему и карточная игра в руки мужеский голос:

– Луиза?

– Кто это? – спросила я, пускай бы за единый вздох узнала незваного гостя.

– Сэм. Сэм со «скорой». Я как раз проезжал мимо с работы и просто… Ну… твоя милость в тот вечеринка беспричинно амором убежала… И я хотел узнать, все ли у тебя в порядке.

– Спустя столько времени? Меня ранее основательно могли выхлебать голодные кошки.

– Ну, насколько пишущий эти строки понимаю, все же не съели.

– Просто у меня блистает своим отсутствием кошки. – (Короткая пауза.) – Но я в порядке, Сэм со «скорой». Спасибо.

– Прекрасно… Рад это слышать.

Я попыталась заметить его на экране с черно-белым зернистым изображением. Сегодня на Сэме была кожаная косуха, а не обычная платье парамедика, он стоял, упершись рукой в стенку, момент от времени поглядывая на дорогу. Я увидела, что он опечаленно покачал головой, и это заставило меня удлинить разговор.

– Ну и чего твоя милость добиваешься?

– Да так, ни ложки особенного. В основном напрасно пытаюсь водить с кем-то беседу сквозь домофон.

Я рассмеялась, пожалуй, сверх меры охотно. И слишком громко.

– Я уже давным-давно бросила сие бессмысленное занятие. Меня горько обзавестись на выпивку, – бросила я, и он рассмеялся. А потом мы оглядела свою тихую квартиру. И, даже не успев внятно подумать, сказала: – Оставайся там. Я сейчас спущусь.


Вообще-то, я собиралась позаимствовать свою машину, но, от случая к случаю Сэм протянул ми вспомогательный мотоциклетный шлем, решила не ломаться. Сунув ключи в карман, я остановилась вблизи мотоцикла в ожидании его сигнала, что можно садиться.

– Ты же парамедик. И тем не менее ездишь на мотоцикле.

– Я знаю. Но из всех моих пороков этот, пожалуй, ныне остался единственным. – Он улыбнулся, оскалив зубы. И у меня екнуло сердце. – Ты что, не чувствуешь себя со мной в безопасности?

На этот дилемма у меня не было подходящего ответа. И под его пристальным взглядом автор взгромоздилась на седло. Ладно, коли дьявол подвергнет нас обеих опасности, то у него хотя бы предостаточно совести заново составить меня по частям.

– Господи, что я делаю?! – воскликнула я, водружая на голову шлем. – Я еще в жизнь не не ездила на этих штуках.

– Просто держись за ручку для пассажира и улавливай движения мотоцикла. Не цепляйся за меня. Если вещь хорэ не так, не мудрствуя лукаво постучи по плечу, и я остановлюсь.

– А куда наш брат едем?

– Ты хоть трошки разбираешься в дизайне интерьера?

– Я вообще не по этому делу. А что?

– Да так, хотел изъявить тебе личный новоизобретённый дом. – И он завел мотоцикл.

И вот пишущий сии строки сейчас влились в транспортный поток, лавируя в ряду машинами и грузовиками, направляясь, клеймящий по указателям, в сторону скоростного шоссе, и я зажмурила лупилки и прижалась к спине Сэма, в глубине души надеясь, что он не слышит, как я визжу.


Мы оказались на самой окраине города, в месте, где буйно разросшиеся сады ровно переходили в поля, а у домов были не номера, а имена. Когда автор проехали от одну деревню и оказались во второй, соседней, без малого ни лещадь каким видом не разделенной с первой, Сэм сбросил стремительность рядышком выходящей в поле калитки, по времени остановил мотороллер и махнул ми рукой, что можно слезать. Я сняла шлем, двигатель как прежде дико колотилось, и попыталась негнущимися пальцами, которыми моя особа цеплялась за ручку, вспенить потные волосы.

Сэм открыл калитку и подтолкнул меня вперед. Половина полина заросла травой, а вторая была загромождена бетонными плитами и пеноблоками. Несколько на известном расстоянии от строящегося задания, в тени изгороди, стоял железнодорожный вагон, недалеко которого был устроен курятник, откуда родом на нас с интересом смотрело мало-мальски птиц.

– Мой дом.

– Здорово! – Я огляделась вокруг. – Хм… А где же он?

Швырнув каска неподалёку с моим на мотоцикл, Сэм поезжай по полю.

– Вот тут. Это фундамент. У меня ушло добрых три месяца, чтоб его поставить.

– Ты что, на этом месте живешь?

– Ага.

Я уставилась на бетонные плиты, а когда подняла голову, то обнаружила, что Сэм пытливо смотрит на меня. И в выражении его лица было черт-те что такое, что заставило меня сжать язык. Задумчиво почесав в голове, я наконец сказала:

– Мы что, так и будем вполне концерт стоять? Или ты все же устроишь ми ознакомительную экскурсию?

Омытые ласковыми лучами вечернего солнца, мы бродили под ленивое гудение пчел по лабиринту из пеноблоков, вдыхая благовония травы и лаванды, и Сэм показывал мне, где будут окна и двери.

– Вот это ванная.

– Пожалуй, тут немного сквозит.

– Угу. Придется с этим хоть сколько-нибудь делать. Эй, это тебе не дверной проем. Ты только в чем дело? вошла в душ.

Переступив вследствие груду пеноблоков, Сэм перебрался на другую бетонную плиту и протянул ми руку, так чтобы помочь пересилить препятствие.

– А тут гостиная. А из этого окна… – он сложил сосиски квадратиком, – открывается шедевральный внешность на окрестности.

И я увидела умереть и не встать пейзаж. Словно автор сих строк были в тот же миг не в десяти милях от города, а по меньшей мере в ста. У меня пусть даже перехватило дуновение от такой эфирный красоты.

– Очень мило, но, думаю, твой тахта есть расчет не на месте. И вообще, тебе их нужно два. Вотан тут, а второй – там. И насколько ваш покорный слуга понимаю, в этом месте у тебя окно, так?

– Ну да. Дивана впрямь требуется существовать два.

– Хм… И тебе не мешало на иной лад распустить места для хранения.

И что самое невероятное, уже через небольшую толику минут беззаботной болтовни и хождения по фундаменту, я действительно представила себя нынешний дом. Я следила за плавными движениями рук Сэма, рисовавшего невидимые камины, его фантазии передавались мне, рождая в моем воображении лестничные пролеты и линии потолка. Словно явно ваш покорнейший слуга видела высокие окна и балясины, которые безраздельно его союзник вырежет из старого дуба.

– Похоже, получится жуть симпатично, – заметила я, если автор сих строк общими усилиями представили себя последнюю комнату с примыкающей к ней ванной.

– Лет через десять. По крайней мере, я на это надеюсь.

Я окинула взглядом поле, курятник, аккуратную грядку, прислушалась к пению птиц.

– Честно признаюсь, я ожидала совершенно другого. А у тебя в жизни не не возникало желания… э-э-э… попросить семо строителей?

– Со временем я, наверное, так и поступлю. Но пока ми нравится совершать однако своими руками. Видишь ли, это полезно для души… творить дом. – Он передернул плечами. – Когда твоя милость целый воскресенье штопаешь колотые раны и реанимируешь чересчур самоуверенных велосипедистов, жен, использованных мужьями в качестве боксерской груши, детишек с хронической астмой за вечной сырости…

– …и легкомысленных девиц, свалившихся с крыши.

– И это тоже… – Он кивнул на бетономешалку и груду кирпичей. – Именно сие помогает ми возьми хоть когда-то пойти на мировую с действительностью. А как насчет пива?

Он забрался по ступенькам в вагон, наслышан велев ми глядеть на кого за ним. Внутри тьма не был похож на обычный железнодорожный вагон. Я увидела маленькую, кристально чистую кухонную зону и мягкое сиденье в форме буквы «Г». Там до сих пор сохранился кое-как немалый смрад воска и твидовых ватерпруф пассажиров.

– Не люблю у себя на колесах, – объяснил Сэм и махнул рукой в сторону сиденья. – Присаживайся.

Он достал из холодильника студень пиво, открыл бутылку и протянул мне. А для себя поставил на плиту чайник.

– А ты ужели со мной не выпьешь? – удивилась я.

Он покачал головой:

– Видишь ли, в течение испарения планирование ваш покорнейший слуга приходил с работы и выпивал рюмку для расслабона. Потом две. После что такое? понял, что без этих двух, а может трех, рюмок ми суммарно не расслабиться. – Он достал банку с чаем и бросил в кружку пакетик. – А затем моя персона потерял аспидски близкого ми человека и решил, что если автор непосредственно не откладывая не завяжу с выпивкой, то уже ни в жизнь сего не сделаю. – Он говорил, не глядя на меня, прямо-таки расхаживал с удивительной грацией для такого крупного мужской пол по узкому вагону. – Иногда я, конечно, балуюсь пивком, но не сегодня. Мне еще потребно завезти тебя домой.

После его последнего критические замечания у меня одновременно пропало зрение нереальности происходящего. Ведь, как ни крути, я оказалась в этом странном доме-вагоне с глазу на глаз с практически незнакомым мужчиной. Да и вообще, к чему сберегать излишнюю воздержанность в обществе человека, кто нянчился с твоим изломанным, без мала обнаженным телом? И зачем беспокоиться по поводу мужчины, рано сообщившего, что собирается вывезти тебя домой? Похоже, небанальность нашей встречи убрала постоянно ненужные преграды и препятствия на пути больше близкого знакомства. Он видел мое нижнее белье. Черт, он видел, что там у меня под кожей! И поэтому с Сэмом автор этих строк чувствовала себя таково легко, как ни с кем другим.

Дом чем-то напомнил ми цыганскую кибитку, о которой ваш покорнейший слуга читала в далеком детстве. Если открыться книжкам, там все лежало на своем месте и, вопреки на тесноту, царил заоблачный порядок. В вагончике было баста уютно, но слишком быстро аскетично, не чувствовалось женской руки. А пахло с годами нагретым солнцем деревом, мылом и немножко беконом. Возможность вчинить совершенно сначала, догадалась я. Интересно, а что сотворилось с его и Джейка прежним домом?

– А… что, собственно, думает по этому поводу Джейк?

Сэм пристроился на другом конце сиденья с кружкой чая:

– Поначалу симпатия решил, что я рехнулся. А теперь ему даже если нравится. Он ухаживает за животными, нет-нет да и автор на дежурстве. А я в свою караван обещал посоветовать его ездить по полю на мотоцикле, как только ему исполнится семнадцать. – Он поднял кружку. – Да поможет ми Бог!

В ответ мы подняла бутылку с пивом.

Возможно, все дело было в неожиданном удовольствии попасть теплым к вечеру пятницы в обществе привлекательного мужчины, а возможно, во второй бутылке пива, но, так или иначе, я начала неспешно расслабляться. Температура если бы и понизилась, то лишь на пару градусов, и в вагоне сделано становилось душно. Поэтому мы, с двумя складными стульями, переместились на улицу, и я принялась заботиться за клюющими траву цыплятами – на редкость успокаивающее зрелище, – а Сэм травил байки о страдающих ожирением пациентах, для подъема и транспортировки которых требовалось хорошо бригады, а также о членах молодежных бандитских группировок, которые ажно в смирительной рубашке не оставляли попыток толкнуть дружище друга ножом. И я поймала себя на том, что во время разговора шаг за шагом наблюдаю за ним: за его манерой поддерживать кружку, за его неожиданной улыбкой, при случае в уголках каждого тараньки образовывались три идеальные линии, словно бы нарисованные пером.

Сэм рассказал о своих родителях. Его отец был пожарным, но сейчас вышел на пенсию, а мать – певицей в ночном клубе, которая пожертвовала своей карьерой в угоду детей. «Думаю, не что-нибудь иное оттого меня не шокирует твоя униформа. Люблю по сию пору блестящее». Он не упомянул имени своей бывшей жены, но заметил, что его мамка беспокоится об отсутствии женского влияния на Джейка. «Раз в месяц возлюбленная приезжает семо и все проверяет, а затем забирает в Кардифф, где вместе со своими сестрами кудахчет над ним, пытается его подкормить, а заодно проверяет, достаточно ли у него носков». Сэм сидел, упершись локтями в колени. «Джейк, конечно, ворчит, но в глубине души ему целое сие нравится».

Я же рассказала ему о возвращении Лили и о ее встрече с Трейнорами. Рассказала о ее изменчивом настроении и непредсказуемом поведении, а Сэм кивал, как будто нисколько другого и не ожидал. А когда ваш покорный слуга рассказала о матери Лили, он осуждающе покачал головой:

– Тот факт, что они богатые люди, еще не делает их хорошими родителями. Если бы ее мамаша сидела на пособии, то ее жив не буду еще давным-давно навестили бы рабочие социальной службы. – Он снова поднял свою кружку с чаем. – Луизка Кларк, ты делаешь доброе дело.

– Но я ни капли не уверена, что делаю его приблизительно уже хорошо.

– Ни у кого не может фигурировать абсолютной уверенности, что он мирово справляется с подростками. В этом-то все и закавыка.

Мне было не почти силу совокупить сего Сэма, жуть домашнего, с цыплятками, с тем грустным ходоком, о котором да мы с тобой слышали на собраниях нашей группы. Но кому, как не мне, было не знать, что внешность обманчива. Я понимала: горе может заградить вам проводить себя так, что вы самочки удивитесь.

– Мне нравится твой железнодорожный вагон, – сказала я. – И твой скрытый ото взора дом.

– Тогда, смею надеяться, ты приедешь семо снова, – ответил он.

Сексуальный сумасшедший . Если симпатия прямо в такой мере клеит женщин, с убитым видом подумала я, тогда, блин, он действительно весть хорош. Реально адская смесь: хорошо треплющий свое печаль отец, с его скупыми улыбками, с него это станется побеждать курицу одной рукой, дабы кока оказывается выглядела при этом счастливой. Нет, я ни за что не позволю себя сделаться одной из его психически ненормальных подружек, неизменно твердила мы себе. Но, черт возьми, за всем тем было некое тайное наслаждение в легком флирте с интересным мужчиной! Да и вообще, было очень по кайфу отведать что-то еще, опричь беспокойства или бессильной злобы – парных эмоций, ставших отчасти моей повседневной жизни. Ведь за последние ряд месяцев мои унарный взаимосвязь с лицом противоположного пола произошел под воздействием алкогольных паров, а закончился слезами и самобичеванием в ванной.

Уилл, как думаешь, это нормально?

Тем временем на улице прогрессивно темнело, и цыплята начали нехотя реверсироваться в курятник.

Сэм, бережливо наблюдавший за ними, сверх ожидания произнес:

– Сдается мне, Лиза Кларк, что, разговаривая со мной, ты одновременно беседуешь с кем-то еще.

Ужасно желательно говорить в ответ что-нибудь умное. Но он меня раскусил, и мне нечем было крыть.

– Ты и я. Мы с тобой ходим около истинно около, – продолжил он.

– А ты что, хочешь мгновенно жениться быка за рога?

– Ну вот, теперь я, похоже, тебя смутил.

– Нет, – посмотрела ваш покорный слуга на Сэма. – Ну, если исключительно чуть-чуть.

За нашей задом с шумом поднялась в небо ворона, всколыхнув застывший воздушное пространство тяжелыми крыльями. Поборов охота зачесать волосы, я решила дохлебать пиво.

– Ну ладно. Тогда проблема по существу. Как думаешь, почем времени может покинуть на то, так чтобы испить горькую чашу чью-то смерть? Я хочу сказать, гибель того, кого твоя милость положительно любил.

Ума не приложу, дьяволом моя персона его об этом спросила. Слишком беспощадно и прямолинейно, учитывая его обстоятельства. Возможно, я элементарно боялась, что на сцене в скором времени появится физический маньяк…

От удивления у Сэма сделались старшие глаза.

– Ой-ей-ей! Ну… – Он посмотрел на свою кружку, поэтому бросил суждение на окутанные тенью поля. – Сомневаюсь, что это общий возможно.

– Надо же, как весело!

– Нет, я серьезно. Я очень бессчётно об этом думал. Ты просто учишься обитать с этой утратой, с твоими незабвенными. Потому сколько они остаются с тобой навсегда, допустим ажно и отошли в мир иной. Хотя сие поуже не то непереносимое горе, что обрушивается на тебя изначально и заставляет всецело иррационально выходить с терпения на всех тех идиотов, которые живут себя припеваючи, между тем как твой дружок личность еще умер. Нет, это что-то такое, к чему приспосабливаешься постепенно. Как к дыре в душе. Ну, я не знаю. Как если бы твоя милость был булочкой, а превратился в пончика.

Его лицо следовательно таким печальным, что я одновременно почувствовала себя виноватой.

– В пончика? – переспросила я.

– Ну да, сравнение, конечно, глупое, – неутешительно улыбнулся он.

– Я не хотела…

Он покачал головой. Затем наблюдательно посмотрел на траву под ногами, впоследствии а бросил на меня подозрительный взгляд:

– Ладно, оставим оный разговор. Давай-ка ваш покорнейший слуга скорее отвезу тебя домой.

Мы прошли по полю к его мотоциклу. На дворе одновременно нелюбезно похолодало, и я скрестила грабки на груди. Сэм тотчас же протянул ми свою куртку и, как я ни отказывалась, заставил ее надеть. Куртка оказалась по кайфу тяжелой и какой-то куда мужской. И я постаралась не вдыхать ее запах.

– Ты что, всех своих пациенток смотри таково клеишь?

– Нет. Только тех, кто остался в живых. – (Я неожиданно рассмеялась. Несколько громче, чем хотелось бы.) – В принципе, нам не положено зазывать пациенток на свидания. – Он протянул ми второстепенный шлем. – Но насколько моя персона понимаю, ты уже сильнее не моя пациентка.

– А это не настоящее свидание, – подхватила я.

– Разве нет? – Он посмотрел по прямой предварительно на вывеску и задумчиво кивнул, эпизодически аз многогрешный залезла на мотоцикл. – Вот и славно.

Глава 11

Придя на собрание нашей группы психологической поддержки, я почему-то не увидела с годами Джейка. И пока Дафна жаловалась на то, что ей аж банку не открыть без мужчины на кухне, а Сунил рассказывал о проблемах с дележом скромного имущества брата в кругу его отпрысками, я поймала себя на том, что жду, от случая к случаю откроются тяжелые красные двери в конце церковного зала. Конечно, я уговаривала себя, якобы беспокоюсь о благополучии мальчика, которому делать нечего доверить с понимающими людьми переживаниями по поводу поведения отца. Я убеждала себя, что вовсе не жажду примечать как придется прислонившегося к мотоциклу Сэма.

– Луиза, а какие как мелочи повседневной жизни ставят в тупик тебя?

Возможно, Джейк не мудрствуя лукаво завязал с нашей группой. Возможно, он решил, что больше не нуждается в наших встречах. Насколько моя персона знаю, все рано или поздно бросают групповую психотерапию. Так и должно быть. И рано или поздно пишущий эти строки свыше сроду никого нет из них не увижу.

– Луиза? Мелочи жизни? Наверняка твоя милость сможешь что-нибудь вспомнить.

А я совершенно думала о том поле, об аккуратной кухоньке пассажирского вагончика, о том, как Сэм нес под мышкой курицу с таким видом, как бы сие ценная посылка. А перышки на груди у курицы были мягкими, как легкий ветерок.

Дафна пихнула меня локтем в бок. Я вздрогнула.

– Мы обсуждали мелочи повседневной жизни, которые заставляют нас кто в помине о своей утрате.

– Мне не хватает секса, – заявила Наташа.

– Это вовсе не мелочи жизни, – отозвался Уильям.

– Ты просто не знал мои мужа, – фыркнула Наташа. – Нет, в самом деле. Я неудачно пошутила. Простите. Сама не понимаю, что на меня нашло.

– Шутить никогда в жизни не вредно, – поощряюще заметил Марк.

– У Олафа народное хозяйство было аюшки? надо. Вот такое. – Наташа обвела глазами присутствующих. А когда ей ни одна собака не ответил, расставила пакши приближенно на фут и выразительно кивнула. – Мы были ужас счастливы.

В комнате из чего можно заключить тихо.

– Хорошо, – сказал Марк. – Приятно слышать.

– Но я не хочу, с намерением ваша милость подумали… Словом, я не хочу, дабы люд думали… лже- у него был крошечный…

– Уверен, последняя вязальная игла в колеснице о твоем муже таково не думает.

– Но если твоя милость не перестанешь об этом весь минута твердить, я точно подумаю, – сказал Уильям.

– Но я не желаю, воеже твоя милость думал о пенисе мой мужа! – возмутилась Наташа. – Более того, я запрещаю тебе о нем думать.

– Тогда склифосовский трендеть по поводу его пениса! – рассердился Уильям.

– А мы можем обменяться словом о чем-нибудь другом, выключая пенисов? – попросила Дафна. – А то ми уж крошку не по себе. Монахини били нас линейкой инда за произнесенное громко выражение «промежность».

молоток досадливо поднял руки:

– Мы можем покалякать о чем-нибудь еще, кроме… И вернуться к символам утраты. Луиза, ты, кажется, собиралась нам рассказать, какие повседневные движимость напоминают тебе о твоей утрате.

Я задумалась, пытаясь не обращать внимания на то, что Наташа вновь расставила руки, безмолвно измеряя какую-то лишь ей одной ведомую длину.

– Думаю, мне не хватает подле человека, с которым моя персона могла бы по сию пору обсудить, – произнесла пишущий эти строки и сразу услышала одобрительные шепотки. – Я хочу сказать, что не принадлежу к числу тех, у кого через силу поместительный кольцо друзей. Я встречалась со своим последним парнем целую вечность, и мы… оторванно никуда не ходили. А затем появился Билл. И мы постоянно промежуток времени о чем-нибудь говорили. О музыке, о людях, о том, что мы сделали или хотели бы сделать, и мне вовек не приходилось волноваться, что я не то ляпнула или кого-то обидела, благодаря тому что что-то дьявол меня просто-напросто достал. А теперь пишущий эти строки переехала в Лондон и оказалась самочки по себе, далеко от семьи, да и вообще, чтоб объясняться с ними… должно намертво подпоясаться.

– Верно, – поддакнул Сунил.

– А прямо теперь у меня в жизни происходит черт-те что такое, о чем ми хотелось бы с ним поболтать. Мысленно автор этих строк безостановочно с ним говорю, но это не одно и то же. Мне не хватает потенциал прямо-таки спросить: «Эй, а что твоя милость об этом думаешь?» – зная, что бы симпатия ни сказал, все будет в самую точку.

Группа на минуту притихла.

– Луиза, ты можешь перекинуться словом с нами, – сказал Марк.

– Это… не так просто.

– Ну, это спокон века непросто, – заметила Линн.

Я посмотрела на их доброжелательные, внимательные лица. Нет, похоже, эти ребята вместе нуль не поняли из того, что я им сказала. А если и поняли, то неправильно.

Дафна поправила покорный шарф:

– Да все прямо как дважды два. Луизе нужен другой породы парень, с которым дозволяется было бы поговорить. Конечно нужен. Ты молодая и привлекательная. Найдешь себя другого. Да и ты, Наташа, тоже. Вперед! Мне уже на ночь глядя приискивать себя кого-нибудь, но вам ужак в точности нет смысла выделывать в этом вонючем задрипанном зале. Прости, Марк! Вам, девочки, следует твистовать и веселиться!

Мы с Наташей переглянулись. И, судя по ее взгляду, Наташе не меньше мой желательно танцевать.

Я сразу же вспомнила о Сэме со «скорой» и поспешно отогнала эту тезис прочь.

– А если тебе понадобится небывалый пенис, – начал Уильям, – не сомневаюсь, что мог бы запланировать…

– Поговорили – и будет. Переходим к желаниям, – заявил Марк. – Кто-нибудь удивился тому, что мы всего только почто выяснили?


Я вернулась домой, выжатая как лимон, в четверть десятого вечера и неожиданно обнаружила после Лили. Одетая в пижаму, она лежала на диване преддверие телевизором. Я даже выронила сумку:

– И давно твоя милость здесь?

– С самого завтрака.

– Ты в порядке?

– Мм…

Ее лицо было ужасающе бледным, что говорило или о крайней усталости, или о болезни.

– Тебе нездоровится?

Лили ажно не потрудилась взвить на меня глаза. Она ела из миски попкорн, невнимательно подбирая со дна крошки.

– Просто ноне ми один раз заторможенно по малой мере что-нибудь делать.

Тем временем загудел вертушка Лили. Она равнодушно посмотрела на пришедшую эсэмэску и запихнула вертушка под диванную подушку.

– У тебя истинно всё-таки в порядке? – сквозь постой спросила я.

– Все прекрасно.

Однако выглядела возлюбленная в отдалении не прекрасно.

– Я могу помочь?

– Я же сказала, что у меня однако прекрасно.

На меня возлюбленная что-то не смотрела.


Эту ночь Лили провела у меня дома. А на следующий день, как раз нет-нет да и аз многогрешный собиралась на работу, позвонил мистер Трейнор и попросил подманить Лили к телефону. Она лежала, вытянувшись во всю длину на диване, и, узнав, кто ее просит, бесчувственно посмотрела на меня, хочешь не хочешь взяла трубку и стала не говоря ни слова слушать, что ей говорит мистер Трейнор. Его слов я, естественно, рассоединить не могла, но тон его голоса был жуть ласковым, успокаивающим, нежным. Когда спирт закончил, Лили, сделав небольшую паузу, бросила:

– Хорошо. Отлично.

– Значит, ты собираешься завести знакомство с ним снова? – спросила я, получив инверсно трубку.

– Он хочет завернуть в Лондон повидаться со мной.

– Ну, это ужас мило…

– Но он не может разъезжаться жирно будет вдалеке от дома, так как  возлюбленная в любой пора может начить рожать.

– Я могу тебя к нему отвезти.

– Не надо.

Лили села, подтянув коленки к подбородку, взяла пульт и принялась переключать каналы.

– Может, хочешь об этом поговорить? – в дальнейшем минутного молчания предложила я.

Но Лили не удосужилась отстать от телевизора, и я поняла, что разговор закончен.


В четверг автор этих строк пошла к себе в спальню и, сытно закрыв дверь, позвонила сестре. Мы перезванивались мало-мальски единовременно в неделю. Теперь, если моя спор с родителями хлеще не разделяла нас с Триной, верно минное поле, нам стало стократ получше общаться.

– Как думаешь, это нормально?

– Папа рассказывал, что, нет-нет да и ми было шестнадцать, я как-то аж двум недели с ним не разговаривала. Только огрызалась. А ведь аз многогрешный о ту пору была радикально довольна жизнью.

– Она не огрызается. Но выглядит бог несчастной.

– Все подростки выглядят несчастными. По определению. На самом деле радеть стоит только прямо о внешне кардинально довольных жизнью. Возможно, за внешней веселостью скрываются серьезные проблемы. Или булимия, или склонность к клептомании.

– Она провалялась на диване по сию пору последние три дня.

– Ну и что с того?

– Думаю, у нее как бы случилось.

– Ей шестнадцать. Ее папаша заключая не знал о ее существовании и сделал бежим до до ее рождения. Мамаша вышла замуж, выражаясь словами Лили, за какого-то урода, у девочки тандем братьев-разбойников, талантливых учеников Реджи и Ронни Крэй [12] , а ее семья сменила замки на входной двери. На ее месте я бы равным образом валялась на диване и рыдала, – сказала Трина, громогласно прихлебывая чай. – И в довершение всего она живет с особой, которая напяливает на работу в бар глянцевитый прозрачно-зеленый спандекс и называет сие карьерой…

– Люрекс. Это люрекс.

– Не имеет значения. Итак, а когда твоя милость собираешься сыскать себя приличную работу?

– Скоро. Просто спервача ми нужно… понять, на каком автор свете. Словом, прояснить ситуацию.

– Эту ситуацию.

– Она в депрессии. И у меня за нее болит душа.

– А знаешь, что может меня вколотить в депрессию? То, как ты держишь присяга похерачить другую жизнь, при этом жертвуя лицом в угоду первого встречного бомжа.

– Уилл не был бомжом.

– А вот Лили да. Ты ведь даже если порядком не знаешь эту девчонку. А тебе приходится собраться на том, так чтобы формироваться дальше. Рассылать резюме, горячить нужные знакомства, обнаруживать близкие достоинства, а не искать оправдания тому, вследствие чего твоя милость топчешься на месте.

Я уставилась в небо. Из соседней комнаты доносилось глухое бубнение телевизора, после ваш покорный слуга услышала аккорд шагов в сторону кухни, громыхание дверцы холодильника и снова шаги противоположно к дивану.

Немного понизив голос, я продолжила:

– Трин, а что бы твоя милость сделала на моем месте? Ребенок мужчины, которого твоя милость любила, появляется на пороге твоего дома, и ни одна живая грудь не желает тащить за него ответственность. Неужели твоя милость равно как умыла бы руки?

Сестра некогда по-китайски притихла, что с ней иногда нечасто. И я почувствовала себя обязанной продлевать говорить.

– Представь, что это был бы повзрослевший на восемь парение Том, и он сказал бы, что поругался с тобой, уж не знаю по вине чего. Сказал бы, что он никому не нужен, а теперь слетел с катушек. Так, по-твоему, это было бы нормально, если бы одинокий человек, к которому некто обратился за помощью, отвернулся бы от него, решив, что ему не нужен оный геморрой? И просто бы отвалил, прикинув, что так для него склифосовский лучше? Трин, я пытаюсь деять то, что должно. Ты уж извини, о’кей? – (В ответ тишина.) – Это помогает ми жить. О’кей? Это помогает ми слышать себя полезной.

Сестра эдак целую вечность молчала, что я олигодон было решила, личиной возлюбленная вышла в другую комнату.

– Трин?

– Ну ладно. Я вроде в свое миг читала в «Социальной психологии» хоть сколько-нибудь по поводу того, что подростки не выносят душеспасительных бесед с глазу на глаз.

– Так мне что, болтать с ней посредством дверь?

Уверена, когда-нибудь ми удастся перешепнуться с сестрой по телефону так, в надежде не услышать усталых вздохов человека, которому доводится вторить однако покамест единовременно для идиотов.

– Нет, тупица. Это означает, что, неравно твоя милость хочешь ее разговорить, вы должны пофигарить деять как бы вместе, как одна команда.


В пятницу по дороге с работы до дому пишущий эти строки заскочила в хозяйственный магазин. Затем, нагруженная, безошибочно ишак, с трудом преодолела цифра лестничных пролета и вошла к себе. Лили была там, где я и ожидала, на диване под телевизором. Она неохотно подняла глаза:

– А что сие немного погодя у тебя такое?

– Краска. Моя квартира выглядит через силу уныло. Ты сама говорила, что ее надлежит немножко освежить. Думаю, мы можем вызволиться от этого старья из «Магнолия маркет».

Лили в открытую оживилась. Я притворилась, как бы с головой ушла в приготовление выпивки, но краем штифты увидела, что она потянулась, а затем подошла к пакетам и принялась усваивать банки с краской.

– Сомневаюсь, что эта окажется больше веселой. Она ведь бледно-серая.

– Мне сказали, без дальних разговоров сие модно. Но если тебе кажется, что она не годится, я могу одряхлеть ее обратно.

Лили уже единовременно посмотрела на банку:

– Да нет, по-видимому сойдет.

– Я вот после этого подумала, что в гостевой комнате дозволено хорошенького понемножку выработать двум стены кремовыми, а одну – серой. Как по-твоему, бросьте нормально?

Во время разговора моя особа стараясь не проронить ни слова разворачивала малярные кисти, стараясь не смотреть на Лили. Затем ваш покорный слуга переоделась в старую рубашку с шортами и попросила Лили запустить музыку.

– А какую именно?

– На твой выбор. – Я оттащила качалка в сторону и расстелила повдоль стены пленку. – Твой папаша говорил, что в музыке автор этих строк совершеннейший профан.

Она ничего не ответила, хотя я, несомненно, ее заинтриговала. Я открыла банку с краской и принялась ее перемешивать.

– Он заставил меня впервинку в жизни удаться на концерт. Не попсы, а классической музыки. Я согласилась всего лишь потому, что только где-то могла приказать его исчерпаться в свет. Поначалу возлюбленный весть по неволе выходил из дому. Он надел хорошую рубашку и выходной пиджак, и я в основной раз увидела его таким… – Я вспомнила особый шок, в некоторых случаях увидела данный ужасный кубовый воротничок и его лицо – рыло человека, которым дьявол был до инцидента. – Так или иначе, я приготовилась врезать дубаря со скуки и прорыдала всю вторую часть. Это самая потрясающая вещь, которую моя персона придет час слышала.

После короткого молчания Лили спросила:

– А что сие было? Что вы слушали?

– Сейчас аккуратно и не вспомню. Сибелиус? Есть такой?

Лили исключительно передернула плечами. Я продолжила красить, Лили топталась рядом. Затем взяла кисть. Поначалу возлюбленная молчала, но в конце концов маленечко забылась в ходе монотонной работы. Она трудилась ужас аккуратно, стараясь, с целью тон не капала, и вытирая кисточку о край банки с краской. Мы практически не разговаривали, будто что такое? тихо обменивались просьбами: Не могла бы твоя милость вручить маленькую кисточку? Как думаешь, а это проступит сквозь второстепенный слой? И только после получас ожеледь посредь нами начал таять.

– Ну, что скажешь? – поинтересовалась я, сделав пару шагов назад, чтоб налюбоваться плодом своих рук. – Как считаешь, мы осилим вторую?

Лили передвинула пленку и принялась за следующую стену. Она поставила какую-то альтернативную рок-группу, о которой ваш покорнейший слуга отроду не слышала; симфоджаз была беззаботной и очень приятной. Я снова принялась за работу, стоически не обращая внимания на боль в плече и напавшую на меня зевоту.

– Тебе потребно достать какими-нибудь картинами.

– Ты совершенно права.

– У меня под своей смоковницей глотать большая картина Кандинского. В моей комнате симпатия не вдаваясь в подробности не в тему. Если хочешь, могу тебе ее отдать.

– Спасибо.

Теперь производство пошла у нее каплю спорее. Лили широкими мазками красила стену, опрятно обходя окна.

– Я вот шелковица подумала… Наверное, нам все же достаточно обменяться словом с мамой Уилла. Твоей бабушкой. Как насчет того, в надежде ей написать?

Лили не ответила. Согнувшись в три погибели, она красила стену рядом плинтуса. Наконец симпатия поднялась и посмотрела на меня:

– А она такая же, как он?

– Такая же, как кто?

– Миссис Трейнор. Она такая же, как мистер Трейнор?

Я спустилась с ящика, на котором стояла, ради было рационально красить, и вытерла кисточку.

– Она… другая.

– Ты что, хочешь таким образом сказать, что она тупая корова?

– Она вовсе не тупая корова. Она такая… Просто, ради определить ее получше, нужно время. Вот и все.

Лили подозрительно покосилась на меня:

– Значит, ты все же хочешь сказать, что она тупая симментал и я ей в точности не понравлюсь.

– Я совсем другое имела в виду. Просто возлюбленная из тех людей, кто не привык высказывать домашние чувства.

Лили вздохнула и положила кисть:

– Похоже, я единственный индивидуальность на земле, которому посчастливилось случайно вызнать о наличии у него бабушки и дедушки, а после сего обнаружить, что он им обоим не понравился.

Мы удивленно уставились кореш на друга. А потом полностью как фирн на голову расхохотались.

А затем ваш покорнейший слуга безапелляционно закрыла банку с краской.

– Ну ладно, – сказала я. – Пойдем развлечемся.

– Куда?

– Ты сама говорила, что мне должно повеселиться. Вот ты и скажешь куда.


Я по очереди вытаскивала из картонной коробки близкие топики, доколе под конец Лили не одобрила безраздельно из них, а затем позволила ей затащить в похожий на пещеру дискотека в глухом закоулке в районе Вест-Энда, где вышибалы знали Лили по имени и всем было двадцать однажды наплевать, что ей, возможно, еще нет восемнадцати.

– Музыка девяностых. Замшелое ретро, – весело сказала она, и я постаралась не слишком раскидываться мыслями о том, что в ее глазах я, достоит быть, старушка рухлядь.

Мы танцевали. Танцевали так, что я забыла обо всем, и пот струился по спине, и волосы повисли слипшимися прядями. Более того, разболевшееся стегно заставило меня усомниться, смогу ли автор будущее возникнуть за барную стойку. Мы танцевали так, лже- плясы составляли существо нашей жизни. Но, боже правый, как это было здорово! Ведь моя особа забыла, что такое настоящая ликование существования: гений смущаться в звуках музыки, стоить немного толпы, однородной органической массы, колышущейся в такт брит-попа. За несколько жарких темных часов проблемы улетели прочь, как гелиевые шарики, и я забыла обо всем: о жуткой работе, о занудном боссе, о своей неспособности ворошиться дальше. И я махом стала особенной. Живой, подвижной, веселой. Я разглядела в толпе Лили, ее глаза были закрыты, волосья разметались по лицу, на котором застыло странное сосредоточенное и одновременно отрешенное выражение, характерное для человека, забывшегося в танце. А когда Лили открыла штифты и посмотрела напрямик на меня, я увидела у нее в руке бутылку, безоговорочно не с кока-колой, и уже собралась было рассердиться, но неожиданно для себя улыбнулась счастливой, широкой улыбкой, неумышленно подумавши о том, как все же странно, что именно таковой запутавшийся ребенок, который-нибудь и себя-то ясно не знает, успешно учит меня науке водиться полной жизнью.


Вокруг нас бурлил ночной Лондон, вопреки на то зачем было двуха часа ночи. Ненадолго остановившись, с намерением Лили могла предпринять селфи на фоне театра, рекламы китайского фильма «Вздох» и парня, одетого огромным медведем (похоже, она хотела ослабить чуть ли не каждое событие), мы принялись кривулять по людным улицам в поисках ночного автобуса. Мы проходили мимо лавок с кебабом, орущих алкашей, сутенеров и крикливых девиц. Мое бедро больно пульсировало, прилипающий налет паскудно холодил кожу под влажной одеждой, но я как и прежде чувствовала необыкновенный сейша энергии, кажется у меня открылось на втором месте дыхание.

– Бог его знает, как мы днесь доберемся домой, – оживленно заявила Лили.

И тут меня бог знает кто окликнул:

– Лу!

Я посмотрела путем посторонись и увидела Сэма, высунувшегося из окна «скорой». И не успела автор этих строк помахать ему рукой, как он, проехав помощью разделительную линию, несдержанно развернул чемодан в нашу сторону.

– А куда сие твоя милость направляешься?

– Домой. Если, конечно, нам удастся раскопать автобус.

– Прыгайте в машину. Живей. Я два раза приглашать не буду. Мы уже заканчиваем дежурство. – Сэм покосился на сидевшую около с ним женщину. – Да ладно тебе, Дон! Она наша пациентка. Перелом бедра. Не можем же наш брат приказать ее бродить на одиннадцатом номере домой.

Лили, не скрывая своего восторга от столь неожиданного поворота событий, посмотрела на меня. А затем задняя янус открылась, и какая-то девушка в форме парамедика загнала нас внутрь.

– Сэм, ты доиграешься до того, что нас уволят, – сказала она, жестом пригласив нас присесть на каталку. – Привет! Я Донна. Ой, а ведь автор тебя помню. Ты та, что…

– …свалилась с крыши дома. Ага.

Лили притянула меня к себе для очередного селфи, на этот раз в год по обещанию в «скорой», и я сделала вид, как бы не заметила округлившихся око Донны.

– И где же ваш брат были? – крикнул с переднего сиденья Сэм.

– Танцевали, – ответила Лили. – Я все пытаюсь разъяснить Луизе, что пора кончить водить себя как унылая бабушка перечница. А можно подсоединить сирену?

– Нельзя. Так куда ваш брат ходили? Вопрос от еще одного старого пердуна. Хотя автор этих строк все равно не пойму.

– В «Двадцать два», – сказала Лили. – На Тоттенхэм-Корт-роуд.

– Сэм, это там, куда ни на есть я выезжали на срочную трахеотомию.

– Я помню. Похоже, вы неплохо провели ночь.

Он поймал моего мнение в зеркале заднего вида, и я слегка покраснела. Я даже маленечко загордилась тем, что ходила танцевать. Значит, еще не все потеряно. И я могу фигурировать нимало другим человеком, а не только убогой барменшей из аэропорта, для которой важно принять время – это навернуться с крыши.

– Было здорово, – просияла я, увидев в зеркале, как вокруг его гляделки разбежались веселые морщинки.

Затем некто посмотрел на экран компьютера на приборной доске:

– Вот черт! У нас безотлагательный бис в «Спенсерс».

– Но мы же едем в обратную сторону! – возмутилась Донна. – И почему Ленни всегда что-то около с нами поступает? Да он попросту садист.

– Все остальные аппаратура заняты.

– А что происходит? – поинтересовалась я.

– Срочная разработка подвернулась. Придется вам высадить. Хотя сие решительно по соседству от твоего дома. Ну как, идет?

– «Спенсерс», – трудно вздохнула Донна. – Великолепно. Ну все, держитесь, девочки.

Пронзительно завыла сирена. «Скорая» сорвалась с места и, мигая синим проблесковым маячком, под восторженный визг Лили помчалась вперед.

Чуть ли не каждый уик-энд, сказала нам Донна, в некоторых случаях пишущий сии строки схватились за поручни, с намерением оберегать равновесие, на станцию скорой помощи поступает предписание из «Спенсерса» с просьбой обусловить в порядок тех, кто уже не стоит на ногах ко времени закрытия, или заштопать парней, у которых задним числом шести пинт пива пробуждается заводной суть и начисто сносит крышу.

– Эти юнцы в расцвете сил должны восторгаться жизни, а вместо сего они тратят отдельный сверхсметный фунт, что зарабатывают, на то, с целью свести себя до невменяемого состояния. Каждую чертову неделю.

И уже вследствие небольшую толику минут «скорой» пришлось низвергнуть скорость, дай тебе не задавить пьяную компанию, вылезшую на мостовую. Объявление на закопченных окнах ночного клуба «Спенсерс» гласило: «До 10 вечера для девушек его же и монахи приёмлют бесплатные». Несмотря на веселое улюлюканье и кричащие наряды гостей холостяцких вечеринок и просто гуляющих, пятый океан на запруженных улицах недалече питейных заведений была правильнее не карнавальной, а лихорадочной и взрывоопасной. Я осторожно выглянула в окно.

Сэм открыл заднюю дверка и взял свою укладку.

– Оставайтесь в машине! – приказал симпатия и вылез наружу.

К нему подошел полицейский, кое-что пробормотал, и они наедине подошли к сидевшему на краю тротуара парню, из раны на виске у которого в полную масть хлестала кровь. Сэм присел преддверие парнем на корточки, а полицейский тем временем отгонял пьяных зевак, добровольных помощников и воющих девиц с размазанной по щекам тушью. Казалось, как бы парня окружила люд важно одетых статистов из «Ходячих мертвецов», окровавленных, отупело раскачивавшихся, бормочущих себя под нос и периодически падающих с ног.

– Ненавижу такую работу. – Донна принялась скоро рыться в куче упакованных в пластик медикаментов. – Нет чтобы передать нам требование к роженице или симпатичной бабулечке с кардиомиопатией. Твою мать! Ну вот, началось.

Сэм только стал осмотреть рану пострадавшего, когда-когда какой-то парень, растительность которого были непроницаемо намазаны гелем, а воротник рубашки весь пропитался кровью, врасплох схватил Сэма за плечо:

– Эй! Мне нужно в «скорую»!

Сэм медленно повернулся к пьяному дебоширу, тот или другой при разговоре брызгал слюной и кровью.

– Отвали, приятель. Хорошо? Не мешай ми действовать мою работу!

Но парень, похоже, уже был под приличным градусом и ходов не писал. Он посмотрел на своих дружков, а затем сызнова накинулся на Сэма, плюясь и рыча:

– Не смей ми говорить, ради моя персона отвалил!

Сэм, не обращая на него внимания, продолжил ревизия первого раненого.

– Эй! Эй, ты! Мне надо в больницу! – повторил парень, пихнув Сэма в плечо. – Эй!

Сэм остался пребывать на корточках, погрузившись в задумчивость. Затем как черепаха выпрямился и повернулся, оказавшись передом к лицу с нарушителем спокойствия.

– Сейчас автор тебе что-то объясню в доступных для тебя выражениях. Ты не сядешь в автомобиль «скорой помощи», понятно? Так что побереги силы, сынок, возвращайся к своим дружкам, приложи лед, а утром сходи к доктору.

– Ты что, будешь меня учить?! Я оплачиваю твою зарплату. И у меня, блин, сломан нос!

Сэм пытался сделать укорот его взглядом, но парень коврижки не унимался. Он размахнулся и толкнул Сэма в грудь.

– Ой-ей-ей! – охнула Донна.

Из груди Сэма вырвалось глухое рычание.

– Ну ладно. Я тебя предупредил…

– Ты еще будешь меня предупреждать! – сардонически выплюнул парень. – Будешь меня предупреждать! Да кем твоя милость себя возомнил?!

Донна, выскочив из машины, рысцой понеслась к полицейскому. Она что-то прошептала ему на ухо, и тот оглянулся. Выражение лица у Донны было умоляющим. Парень продолжал кричать дурным голосом и чертыхаться, толкая Сэма в грудь.

– Нет, спервоначалу твоя милость поможешь мне, а уж впоследствии займешься сим недоноском!

Сэм поправил воротник. Его лицо недоверчиво окаменело.

У меня перехватило дыхание, но тут в лоне ними встал полицейский. Донна, дергая Сэма за рукав, принялась тихонько подталкивать его к раненому парню на краю тротуара. Полицейский, несколько вполголоса лопоча в рацию, нерушимо держал пьяного хулигана за плечо. Внезапно оный повернулся и смачно плюнул Сэму на куртку:

– Да пошел ты!

От неожиданности всё-таки куда глаза глядят замерли. Сэм напрягся во всем телом.

– Сэм! Сэм! Иди сюда! Помоги мне, пожалуйста. Ты мне нужен. – Донна сызнова потащила его в сторону парня, сидевшего на краю тротуара. Я бросила суждение на лицо Сэма: его глаза блестели холодным блеском, как два бриллианта. – Ну давай же! Пора убираться восвояси отсюда, – сказала Донна, и они принялись отгружать полумертвого парня в «скорую».


Сэм сосредоточенно вел машину. Мы с Лили втиснулись на переднее сиденье возле с ним. И хотя Донна успела отстирать его куртку, он ни на кого не смотрел, на небритых щеках ходили желваки.

– Могло присутствовать и хуже, – оптимистически заметила Донна. – Тут в прошлом месяце одного мальца вырвало лично ми на голову. Причем маленькое монстр сделало сие нарочно. Он засунул щупальцы себя в горло и подбежал ко мне сзаду всего-навсего потому, что я сказала, что я ему не чертово тачка и не собираюсь тащить его домой. – Она поднялась и потянулась за энергетическим напитком, тот или иной держала под рукой. – Просто напрасная затрата сил. Как только подумаешь, что мы могли бы проделать возмещение того, в надежде подчищать мерзость за мелким пакостником… – Она сделала большущий хлебок и посмотрела на парня, лежавшего в полубессознательном состоянии на носилках. – Нет, я просто отказываюсь понимать. И что токмо творится у них в голове.

– Не слишком много, – буркнул Сэм.

– Угу. А вот сего приятеля приходится содержать на коротком поводке. – Донна потрепала Сэма по руке. – В прошлом году возлюбленный еще получил одно предупреждение.

Сэм смущенно покосился на меня:

– Мы тогда должны были повернуть девушку на Коммершиал-стрит. Лицо – сплошное кровавое месиво. Бытовуха. А когда ваш покорнейший слуга ранее грузил девицу на каталку, ее парень выскочил из паба и снова набросился на нее с кулаками. Вот я и не сдержался.

– Ты что, ему врезал?

– Причем не один раз, – фыркнула Донна.

– Дон, видела бы ты, в каком состоянии была та девица.

– В любом случае ему хлеще не стоит нарываться на неприятности. А иначе его выгонят со службы.

– Спасибо, – сказала я, эпизодически нас с Лили выпустили из машины. – За то, что подбросил.

– Не мог же автор этих строк покончить вам одних в этом дурдоме на открытом воздухе.

Наши миросозерцание на секунду встретились. Но затем Донна амором закрыла дверь, и они поспешили свести в больницу особенный истасканный темпераментный груз.

– Он на тебя приметно запал, – заметила Лили, в некоторых случаях «скорая» скрылась из виду.

Надо же, а я и забыла, что она тут. Вздохнув, я полезла в карман за ключами.

– Он бабник.

– Ну и что? Положить на это с прибором, – заявила Лили, нет-нет да и автор открыла дверь. – Я хочу сказать, если бы аз многогрешный была ёбаный старой. И отчаявшейся. Как ты.

– Лили, я не уверена, что готова к серьезным отношениям.

Она шла сзади меня, и поэтому я, конечно, не могла сносно утверждать, но что-то ми подсказывало: ноне ты да я поднимались по лестнице, эта несносная девчонка строила ми рожи.

Глава 12

Я написала обращение Трейнор. Я не стала отмечать о Лили, сообщив только, что я вернулась из путешествия и через пару недель буду с другом в ее краях и хотела бы, разве можно, ее поприветствовать. Я отправила письмишко срочной почтой и, бросив его в почтовый ящик, как с неба свалился почувствовала странное волнение.

Папа сообщил ми по телефону, что она покинула Гранта-хаус через малое время по прошествии смерти Уилла, и добавил, что все служащие в замке были какая жалость удивлены, но я вмиг вспомнила, как выследила мистера Трейнора с Деллой, и у меня, естественно, возникли кое-кто сомнения по поводу искренности удивления сих самых служащих. В маленьком городишке не потерять отчего-то в секрете по определению невозможно.

– Она очень серьёзно перенесла историю с сыном, – сказал папа. – И как только возлюбленная уехала, эта рыжеволосая тут же взяла быка за рога. Хваткая дамочка, что есть, то есть. Ну что с годами говорить, благонравный мужик, еще не лысый, немалый дом – словом, ясно, что такой бесконечно одиночный не останется. Кстати, Лу, ты не могла бы перешепнуться со своей мамой по поводу ее подмышек? А то ей быстро придется косы заплетать, ежели симпатия их едва не побреет.

Я постоянно думала о миссис Трейнор, невообразимо гадая, как она отнесется к появлению Лили. Что ж, я прекрасно помнила слово радости и недоверия на лице мистера Трейнора во время их встречи. Интересно, а эта известие взять некогда поможет заживить ее душевные раны? Иногда, глядя, как Лили смеется во время телевизионной передачи или задумчиво смотрит в окно, я настолько раздельно видела в чертах ее лица одинаковость с Уиллом – такой же без запинки воспроизведенный украшение лица и такие же приблизительно славянские скулы, – что мне становилось хоть в петлю полезай дышать. (В такие минуты Лили вечно говорила: «Перестань в такой мере по-глупому таращиться, Луиза. Ты меня бесишь».)

Лили переехала ко мне на две недели. Таня Хотон-Миллер позвонила сказать, что они всей семьей отправляются в отпуск в Тоскану, но Лили с ними скакать не хочет.

– Честно говоря, учитывая ее поведение, это даже к лучшему. Она меня утомляет.

На что моя особа правомерно заметила, что поскольку Лили у себя без мала не бывает, а Таня поменяла замки на входной двери, то Лили не мудрствуя лукаво предметно не может пустынно утомлять, если, конечно, она не барабанит в окно, сопровождая сие горестными причитаниями. Ответом ми было короткое молчание.

– Когда у вас появятся собственные дети, – к концу изнеможденно обронила Таня, – вы, взяться может, поймете, что я имею в виду.

Господи, веки вечные оный вельможа в рукаве у всех родителей! И где стрела-змея ми понять?!

Таня предложила ми деньги, ради испещрить затрата на содержание Лили, непостоянно их не будет. Но я презрительно отказалась, хотя, по правде говоря, предмет Лили обошлось ми намного дороже, чем я рассчитывала. Лили, как оказалось, не желала быть довольным фасолью на тосте или сэндвичами с сыром. Она просила принести ей денег и возвращалась с домашним хлебом, экзотическими фруктами, греческим йогуртом, экологично чистым цыпленком – одним словом, с основными продуктами питания среднего класса. И я безотчётно вспоминала Танин хата и то, как Лили стояла близко огромного холодильника и бездумно закидывала в рот кусочки свежего ананаса.

– Кстати, – сказала я, – а кто эдакий Мартин?

В разговоре который раз повисла короткая пауза.

– Мартин – мой бывший друг. Лили настаивает на том, дабы с ним увидеться, прекрасненько зная, что мне сие неприятно.

– А можно ми пункт его телефона? Чтобы знать, где она. На всякий пожарный, ноне вы не будет.

– Номер телефона Мартина? А мне-то спирт зачем?! – взвизгнула Таня, и телефон отключился.


Со времени моей встречи с Лили черт знает что неощутительно изменилось. И не то с намерением автор этих строк свыклась с постоянным подростковым бедламом в своей приземленно незначащий квартире, и все же автор этих строк стала извлекать утешение от присутствия в своей жизни Лили. Приятно было лакомиться не в одиночестве, а в компании, пребывать с ней возле на диване пизда телевизором, обмениваясь репликами по поводу происходящего на экране, и с непроницаемым в фас видеть ее стряпню. «Ну и откуда ми было знать, что для картофельного салата нужен кипяченый картофель? Господи бог мой, это же не мудрствуя лукаво салат!»

На работе мы прислушивалась, как папаши, отправляясь в деловую поездку, желали своим отпрыскам спокойной ночи: «Не расстраивай мамочку, Люк… Да неужели?.. Нет, правда? Какой толковый мальчик!» За этим неотменно следовала смущенная улыбка, при случае они понимали, что нам безвыездно слышно, а потом трактация шипящим на полутонах по телефону с аргументами в свою защиту: «Нет, я тогда положительно не обещал разобрать его со временем школы. Нет, я был ужас занят в Барселоне… Да, был… Нет, ты просто не слушала».

В моей голове не укладывалось, как можно было подать кому-то жизнь, страстно сего ребенка, ревновать о нем, а когда ему исполнилось шестнадцать лет, заявить, якобы твоя милость шибко утомлен, а потом заменить замки, ради не пускать его в дом. Ведь шестнадцать лет – это детский возраст, так? Несмотря на все попытки Лили показываться взрослой, я видела, что она до нынешний поры истинный ребенок. Это чувствовалось по тому, как она свободно возбуждалась и приходила в восторг. По тому, как она почасту дулась, корчила рожи до зеркалом в ванной и мгновенно засыпала невинным сном.

Я вспоминала свою сестру с ее чистой любовью к Тому. Вспоминала своих родителей, век готовых встать на сторону нас с Триной и протянуть руку помощи, даже если автор сих строк давным-давно вышли из детского возраста. И в такие моменты моя особа как никогда неутешительно жалела о том, что в жизни Лили не было Уилла и что его блистает своим отсутствием в моей жизни. Уилл, ты должен был существовать тогда , в полном молчании укоряла я его. На этом месте потребно был являться твоя милость .


Я взяла себя воскресный день, что, по мнению Ричарда, было грубым нарушением дисциплины. («Вы вернулись на работу общем отлично недель назад. Я просто ума не приложу, с какой сие стати ваша милость собираетесь вновь исчезнуть».) Я улыбнулась и, как хорошая ирландская девушка, поблагодарила Ричарда низким реверансом, а затем отправилась домой, где застала Лили за покраской стены в гостевой комнате в ярко-зеленый цвет.

– Ты вроде говорила, что хотела произвести стены поярче, – увидев, что я стою с отвисшей челюстью, бросила Лили. – Я сама заплатила за краску.

– Ладно. – Я сняла накладка и расшнуровала туфли. – Только постарайся, пожалуйста, до вечера закончить. Потому что такое? мы взяла на завтра отгул, – переодевшись в джинсы, добавила я. – Я собираюсь выразить тебе кое-какие вещи, которые любил твой папа.

Она застыла, ярко-зеленая расцветка капала с кисточки на ковер.

– Какие такие вещи?

– Сама увидишь.


Мы ехали целостный табель под саундтрек музыкальной подборки из айпода Лили, в результате почему душераздирающие траурные канон о любви и разлуке уж путем одну секунду сменялись бьющим по ушам яростным гимном ненависти к человечеству. Я же оттачивала художество шпионить за дорогой, не обращая внимания на шум, а сидевшая рядышком Лили заседатель в такт музыке, эпоха от времени выбивая по приборной доске барабанную дробь. Хорошо, подумала я, что она получает охотка от поездки. Но вот который всё непонятно, так это с экий сие радости человеку двум барабанные перепонки.

Мы начали со Стортфолда, я показала Лили места, где мы с Уиллом как всегда делали остановку, воеже перекусить, места для пикника в полях за городом, его любимые скамейки рядком замка, и Лили из вежливости старалась не демонстрировать, как ей скучно. Хотя справедливости вследствие игра стоит свеч заметить, что очень тяжко передавать воодушевление от созерцания бесконечных полей. Поэтому аз многогрешный прямо-таки рассказала ей, что, от случая к случаю да мы с тобой токмо познакомились, Уилла ни за какие коврижки было не вытащить из дому и как путем различных уловок, ради превозмочь его упрямство, я начала тайный изгонять его на улицу.

– Ты должна понять, что твой благодетель ненавидел подчиняться от других, потому все эквивалентно какой появление на улицу некто переносил шибко болезненно, поелику его мучила хоть не сама подневольность от своих помощников, а скорее то, что это видят другие.

– Даже коли сие была ты.

– Даже коли сие была я.

Она на секунду задумалась.

– Мне это также было бы неприятно. Я, например, выдерживать не могу, нет-нет да и меня видят с мокрой головой.

Мы посетили художественную галерею, где Уилл учил меня награждать «хорошее» современное мимика от «плохого» (чего мы что-то около и не научилась делать), но практически целое картины на стене вызывали у Лили едва кислую гримасу. Мы заглянули в винную лавку, где Уилл в свое момент заставил меня отправить в рот непохожие сорта причина («Нет, Лили, пока автор сих строк не будем дегустировать вина»), а затем отправились в тату-салон, где он во дни оны уговорил меня выработать татуировку. Лили попросила у меня денег в долг, с тем содеять себя татуировка (я едва-едва не разрыдалась от облегчения, нет-нет да и артист сказал, что никаких татуировок для лиц помоложе восемнадцати лет), а потом уговорила меня проявить мою наколку в виде маленькой пчелки. Это был единственный из тех редких случаев, в некоторых случаях ми посчастливилось произвести на свет на нее впечатление. Она громко расхохоталась, узнав, какую татуировку выбрал для себя Уилл: слова «Употребить до 19 марта 0007 года», выколотые на груди.

– У тебя согласно правилам такое же мерзкое смак юмора, – заявила автор этих строк Лили, тем самым в открытую доставив ей удовольствие.

И в этот миг большак салона, услышав отечественный разговор, заметил, что у него убирать фотокарточка праздник татуировки.

– Я храню фотокарточка всех сделанных мной тату, – сказал он, улыбнувшись из-под висячих напомаженных усов. – Люблю принуждать их учет. Только напомните ми точную дату.

Мы молча смотрели, как он перелистывает ламинированный скоросшиватель. И вот оно, карточка за июль, почти не двоечка лета назад, громадный чертеж черно-белой надписи, педантично наколотой на золотистую кожу Уилла. Я стояла, уставившись на снимок, и от нахлынувших воспоминаний у меня на секунду перехватило дыхание. Этот до боли знающий крохотный черно-белый прямоугольник; я мыла его мягкой тряпочкой, сушила, мазала кремом, прижималась к нему лицом. Я протянула было руку, но Лили меня опередила, ее пальцы с обгрызенными ногтями чувствительно погладили фото.

– Думаю, я тоже такую сделаю, – сказала она. – Типа этой. Когда подрасту.

– А как он поживает? – услышали пишущий сии строки звук хозяина салона, и дружно обернулись. Он сидел на своем рабочем кресле и задумчиво потирал покрытое цветными наколками предплечье. – Я его помню. Квадраплегики нас наездами посещают. Он парень с характером, да?

Внезапно у меня клубок встал в горле.

– Он умер, – безбоязненно сказала Лили. – Мой папа. Он умер.

– Прости, дорогуша, – поморщился ремесленник тату. – Я не знал.

– А можно ми взять хоть сие себе? – Лили принялась выволакивать фотоснимок из пластикового кармана.

– Конечно, – безотлагательно ответил он. – Если хочешь, бери. Да ладно, получай стойком в пластике. На случай, разве пойдет дождь.

– Спасибо, – кивнула Лили, бережно засовывая воспроизведение под мышку.

Хозяин уже однова пробормотал домашние извинения, и мы вышли из салона.


Мы сели перекусить – впервинку за весь день – в местном кафе, и я, чувствуя, как постепенно улетучивается приподнятое настроение, вводные положения говорить. Я рассказала Лили все, что знала, о романтических отношениях Уилла, о его успешной карьере, о том, что он был из тех людей, согласие которых было не так-то мелочёвка заслужить, ну разве что-то произвести что-нибудь из ряда прочь отсюда выходящее или рассмешить его дурацкой шуткой. Рассказала, каким возлюбленный был, в некоторых случаях да мы с тобой встретились, и как сильно симпатия попозже изменился, став хоть сколько-нибудь ласковее и научившись заиграли кости мелочам жизни, в частности потенциал вздуть меня на смех.

– Например, за то, что я опасалась познавать непривычную еду. У моей мамы не без этого стереотипный укомплектование из десяти блюд, которые возлюбленная по очереди готовит в течение последних двадцати пяти лет. И ни в одно из них не входит квиноа. Или лемонграсс. Или гуакамоле. А твой батюшка до этого времени сие любил.

– И ты сейчас тоже?

– Ну, на самом деле аз многогрешный каждые пару месяцев пробую гуакамоле. Скорее, в память о нем.

– А тебе что, не нравится?

– Да нет, на вкус вроде бы ничего. Но уж страсть до чего верней всего на зеленые сопли.

Я рассказала Лили о последней подружке Уилла, о том, как мы феерически испортили ее венчальный танец, в некоторых случаях моя персона уселась Уиллу на колени и он начал кружить на своей моторизированной инвалидной коляске по танцполу, а она подавилась своим напитком, да так, что тот полился у нее от нос.

– Серьезно? Ее свадьбу?

И вот в душном зале маленького кафе-бар аз многогрешный постаралась затребовать особо для Лили зловоние ее отца, и, возможно, потому, что мы были издали от дома, со всеми сложностями нашей совместной жизни, или потому, что ее черепки находились в ту же минуту на континенте, или потому, что впервые в жизни кто-нибудь рассказывал ей забавные и милые истории об ее отце, но Лили немножечко пришла в себя и начала улыбаться, задавать вопросы и радостно кивать, будто находила в моих ответах вещественное доказательство по неизвестной причине такого, о чем возлюбленная и сама догадывалась. Да, да, жив не буду дьявол был собственно таким. Да, возможно, я и сама равным образом такая.

Мы с ней проговорили чуть ли не до полудня, не обращая внимания на остывший черняга на столе и настойчивые предложения усталой официантки снять со стола остатки тостов, которые наша сестра заказали двуха часа назад, и я против всякого чаяния поняла, что впервые за все момент могу хватиться чего Уилла без щемящего чувства в сердце.

– А как насчет тебя?

– Ты о чем? – Я положила концевой кусочек в рот и покосилась на уже готовую выйти изо себя официантку.

– Что случилось с тобой позднее папиной смерти? Я хочу сказать, похоже, ты гораздо более успела сделать, эпизодически была с ним, вопреки на его инвалидное кресло, чем сейчас, без него.

Я едва не подавилась куском питание и судорожно попыталась проглотить его.

– Я, естественно, вещь делаю. И сейчас жуть даже если занята. Я имею в виду на работе. Ведь рано или поздно работаешь посменно, хватит тяжко даже в некоторой степени планировать. – (Лили критически подняла брови, но ничего не сказала.) – И у меня как прежде болит бедро. Я еще не готова предпринимать альпинизмом. – (Лили заторможенно помешивала остывший чай.) – И вообще, моя жизнь полна событий. Ведь опускание с крыши вряд ли дозволено прозвать обычным делом. И впечатлений хорошенького понемножку на год вперед!

– Неужели твоя милость считаешь, что падать с крыши – это занятие?

На минуту я обе притихли. Я сделала капитальный вдох, пытаясь подавить дребезжание в ушах. Появившаяся официантка с видом победительницы убрала со стола пустые тарелки и поспешно отнесла на кухню.

– Эй! – нарушила аз многогрешный тишину. – А я рассказывала тебе, как возила твоего папу на скачки?


Моя машина сломалась, когда-никогда наша сестра успели миновать сороковник миль по автостраде в сторону Лондона. Ни раньше ни позже. Лили, как ни странно, сохраняла олимпийское спокойствие. На самом деле ей аж было интересно.

– Со мной до этого времени ни разу такого не случалось, чтоб машина, в которой аз многогрешный ехала, ломалась. Даже не подозревала, что сейчас такое единаче бывает.

А когда по прошествии ее заявления у меня отвисла хлебоприемник (мой папа, например, систематично умолял принадлежащий дряхлый минивэн, обещая ему бензин лучшего качества, регулярную проверку давления в колесах и вообще вечную любовь, подбросить его без проблем домой), Лили сообщила мне, что ее шнурки весь круг бадняк меняли приманка «мерседесы». Правда, в основном потому, добавила она, что через дюжина месяцев орудие могла утратить рыночный вид, потому как срыву возрастал поверхность угрозы со стороны ее сводных братьев насквозь одержать победу кожаный салон.

Мы грустно сидели в ожидании эвакуатора, чувствуя, как содрогается моя напитки машинка, эпизодически мимо проезжает вломный грузовик. Решив наконец, что в целях безопасности нам кризис миновал выбиться из машины, мы вскарабкались на дорожную запруда и, присев рядышком на траве, стали смотреть, как полуденное припек последовательно исчезает за эстакадой автодороги.

– А кто такого склада Мартин? – спросила я, если да мы с тобой исчерпали однако связанные с аварией темы для разговоров.

Лили невнимательно рвала траву рядом с собой.

– Мартин Стил? Это мужчина, что меня вырастил.

– А я думала, это был Фрэнсис.

– Нет. Урод нарисовался у нас, нет-нет да и ми поуже было семь.

– Знаешь, Лили, ты это брось. Кончай его круглым счетом называть.

Она посмотрела на меня исподлобья:

– Ладно. Ты, наверное, права. – Лили улеглась на траву и сказала со сладкой улыбкой: – Пожалуй, я буду призывать его Хренососом.

– Тогда быстро скорее зови Уродом. А как так вышло, что ты его до сих пор навещаешь?

– Мартина? Он единственный папа, которого я действительно помню. Мама скважина с ним, в отдельных случаях пишущий эти строки была маленькой. Он музыкант. Очень креативный. Он читал сказки и сочинял обо мне песни и вообще. Я просто… – введение Лили и замолчала.

– А что приключилось в обществе ним и твоей мамой?

Лили, порывшись в сумке, достала сигареты и закурила. Затянулась и, выставив первым долгом челюсть, выдохнула длинную струйку дыма.

– Однажды мы пришла со школы, меня о ту пору сызнова привела жившая у нас девушка-иностранка, а мама объявила, что Мартин ушел. Она сказала, они решили, что им не чета расстаться, так как они перестали ладить. – Лили сделала очередную затяжку. – Он вроде бы не был заинтересован в ее личностном росте или не разделял ее ви́дения будущего. В общем, хрень собачья! Думаю, она просто уж встретила Фрэнсиса и поняла, что Мартин в жизнь не не сможет одарить ей того, что возлюбленная хочет.

– А именно?

– Денег. И большой дом. И возможность весь праздник учиться шопингом, поднять кого на зубок с подругами, расчищать домашние чакры, ну и так далее. Фрэнсис зарабатывает все состояние, занимаясь какими-то вещами как частный финансист в своем частном банке с с другими частными банкирами. – Она повернулась и внимательно на меня посмотрела. – Так что какое-то сезон Мартин, в сущности, был моим отцом… В общем… мы звала его папочкой совершенно до того дня, как он от нас уехал. Он водил меня в детский роща и начальную школу, ну и все остальное. А потом возлюбленная решает, что он ей надоел, и вот моя особа прихожу домой, а он исключительно что… ушел. Дом ведь ее, вот он и ушел. И все дела. И мне запретили с ним видеться и даже апострофировать кого о нем, в силу того что сколько ваш покорнейший слуга всего только бережу старые раны и вообще весь усложняю. Ведь она, само собой, чрезвычайно страдает и находится на грани нервного срыва. – Здесь Лили бог способный изобразила интонации Таниного голоса. – А когда автор ранее положительно на нее разозлилась, она заявила, что ни к чему что-то около переживать, так как он аж не мой папа. Да уж, самый желанный путь установить меня в известность. – (Я с изумлением уставилась на нее.) – А потом в нашем доме тут же объявился Фрэнсис, ну и пошло-поехало. Огроменные букеты цветов и так называемый наследственный передышка в роскошном отеле для родителей с детьми, где, ноне они милуются, меня как третьего лишнего отсылают с нянями на детскую площадку. А потом, полдюжины месяцев спустя, она приводит меня в «Пиццу-экспресс». Я думаю, она хочет меня порадовать и, возможно, воинственный возвращается, но она заявляет, что они с Фрэнсисом собираются пожениться, что это чудесно, что он достаточно ми чудесным отцом и что моя персона должна его аспидски любить. – Лили пустила в воздух перстенек дыма и принялась смотреть, как оно увеличивается, расплывается и исчезает.

– Но ты не смогла его полюбить.

– Я его возненавидела. – Лили сумрачно покосилась на меня. – Ведь хоть ребенку понятно, от случая к случаю неизвестно кто его общей сложности всего лишь терпит. Я ему сроду не была нужна. Только моя мама. Я даже вроде могу сие понять: кому неймется шалить с чужими детьми? Так что, эпизодически у нее родились близнецы, она отослала меня в пансион. Бац! Всем спасибо. Все свободны.

Глаза Лили наполнились слезами. Мне хотелось брать ее за руку, но она сидела, обняв коленки и образовав таким образом округ себя кое-какой барьер. Несколько минут да мы с тобой безмолвно смотрели на автостраду, где, по мере того как солнце клонилось к горизонту, а облака окрашивались сказочным розовым цветом, целый короб транспорта становился совершенно интенсивнее.

– Знаешь, а я тем никак не менее его нашла. – (Я удивленно повернулась к Лили.) – Мартина. Когда ми было сделано одиннадцать. Я услышала, как одна из нянек говорила непохожий няне, что моей последней няне запретили рассказывать мне, что он звонил и наводил справки. Поэтому пишущий эти строки сказала ей, что она должна заявить ми его адрес, а иначе автор пожалуюсь маме, что она ворует. И я отправилась из первых рук к нему. Оказалось, что он жил точь в точь в пятнадцати минутах ходьбы от нас. Пайкрофт-роуд. Знаешь такую улицу?

Я покачала головой:

– А он был рад… тебя видеть?

Она помедлила с ответом.

– Не то слово. Просто счастлив. На самом деле симпатия хоть сколько-нибудь не плакал. Сказал, что ужасно по мне скучал, что ему было плохо без меня и я могу приходить, нет-нет да и захочу. Но он ранее успел спознаться с кем-то еще, и у них родился ребенок. А когда твоя милость появляешься в доме, где есть клоп и вообще своя собственная нормальная семья, то начинаешь понимать, что ты чище не часть этой семьи. Словно тебя использовали и выкинули за ненадобностью.

– Уверена, десятая спица ажно не думал…

– Ну ладно. В любом случае пишущий эти строки сказала ему, что он аспидски желанный и вообще, но я в действительности не могу с ним видеться. Это будет казаться странно. И знаешь, я типа сказала ему: «Я ведь тебе не родная дочь», а он все равно ми названивает. Глупость какая-то. – Лили свирепо помотала головой, и я не нашлась почто ответить. Мы еще маленечко помолчали, а потом она, подняв штифты к небу, вдруг спросила: – А знаешь, что бесит меня чище всего? – (Я ждала.) – Когда возлюбленная вышла замуж, то поменяла мою фамилию. Мою собственную фамилию, и никто даже если не потрудился задать вопрос меня, хочу моя персона сего или нет. – Ее голос будто надломился. – Я ведь ажно не хотела взяться Хотон-Миллер.

– Господи, Лили!

Она яростно потерла рыло ладонью, словно бы стыдилась своих слез. Затянулась сигаретой, затушила окурыш о траву и шумно потянула носом.

– И я вишь в чем дело? тебе скажу. Последнее сезон мамуся и Хреносос беспрестанно лаются. И я нисколечко не удивлюсь, разве они разойдутся. А если сие случится, нам наверняка придется иммигрировать в новый дом, подменить фамилию, и никто ей хоть словечка не посмеет сказать, отчего зачем симпатия страдает и ей надлежит страстно перемещаться после этого , ну и прочая хрень. А через двушник лета появится разный Урод и мои братцы получат фамилию Хотон-Миллер-Брансон, или Озимандиас, или Тудлпип, или как там еще. – Лили истерически расхохоталась. – К счастью, к этому времени моя персона ранее буду далеко. Что, скорехонько всего, она вряд ли заметит.

– Неужели твоя милость в самом деле думаешь, что ей на тебя нисколько наплевать?

Лили несдержанно повернула голову в мою сторону, и взгляд, которым возлюбленная наградила меня, был не по возрасту умудренным и каким-то душераздирающим.

– Думаю, она меня любит. Но себя возлюбленная любит больше. Ведь другим образом неужто могла бы возлюбленная таково со мной поступать?

Глава 13

А на следующий сутки у мистера Трейнора родился ребенок. Мой телефон зазвонил в 6:30 утра, и какое-то ужасное морг аз многогрешный думала, что случилось черт-те что страшное. Но это был мистер Трейнор, задыхающийся и взволнованный. Счастливым, дрожащим от слез голосом, характерным для всех новоиспеченных папаш, он сообщил ми важную новость:

– Это девочка! Восемь фунтов и одна унция! Абсолютно здоровенькая!

Он сказал мне, что она бог красивая, абсолютно как Уилл в младенчестве, что я неотменно должна заехать осмотреть на нее, а затем попросил разбудить Лили, что я и сделала. Я смотрела, как Лили, заспанная и молчаливая, слушает радостное донос о том, что у нее… э-э-э… (у него ушло не меньше минуты, в надежде сформулировать)… об эту пору поглощать до этих пор одна тетя!

– Ладно, – к концу пробормотала Лили и, еще немного подержав трубку у уха, добавила: – Угу… Конечно.

Она закончила щебетанье и передала ми телефон. Наши зенки встретились, но она едва одернула измятую футболку и отправилась спать, битком закрыв за собой дверь.


Группа медицинских страховых агентов сделано была под таким хорошим градусом, что, по моим прикидкам, сделанным в 10:45, когда они выпьют вновь по одной, то их аккуратно не пустят на борт самолета. Я как раз больно соображала, стоит ли им об этом говорить, нет-нет да и увидела в дверях знакомую светоотражающую куртку.

– Здесь, молва богу, медицинская пособие никому не требуется. – Я медленно подошла к нему. – По крайней мере, пока.

– Никак не могу наглядеться на твой прикид. Сам удивляюсь почему. – Сэм залез на табурет и положил локти на стойку. – А твой парик… ужас занятный.

Я поправила юбку из люрекса:

– Я вырабатываю статическое электричество. Это мое тайное оружие. Кофе хочешь?

– Спасибо. Но мне не велено в особицу засиживаться. – Проверив рацию, он сунул ее назад в карман куртки.

Я сделала ему «американо», стараясь не показывать, как рада его видеть.

– А откуда твоя милость узнал, где я работаю?

– У нас был повестка к выходу комната четырнадцать. Подозрение на сердечный приступ. Джейк говорил мне, что ты работаешь в аэропорту, да и вообще, установить твое местонахождение оказалось не так олигодон сложно… – Он огляделся по сторонам. Страховые агенты на минуту умолкли. Насколько моя персона успела заметить, Сэм был из той породы мужиков, при виде которых иные мужской элемент приёмом становятся тише. – Донна решила запустить глаза в дьюти-фри. На предмет сумочек.

– Полагаю, ты уже успел обшарить пациента?

Сэм посмотрел на меня в упор:

– Нет. Сперва попью кофейку, а уж впоследствии буду вымаливать указаний условно выхода штукенция четырнадцать.

– Смешно. И как, тебе посчастливилось защитить этому пассажиру жизнь?

– Я дал ей кислота ацетилсалициловая и объяснил, что пить цифра двойных эспрессо до десяти утра не самая удачная идея. Я польщен, что моя занятие думается тебе таковский волнующей.

Тут я не выдержала и рассмеялась. А потом поставила на пороге Сэмом кофе. Он с явным удовольствием нашел большенный глоток.

– Что ж… Я вот тутовник подумал… Ты как, готова к очередному ненастоящему свиданию в ближайшее время?

– Со «скорой» или без нее?

– Определенно без.

– А мы сможем разобрать проблему трудных подростков?

– Мы сможем обсудить все, что пожелаешь.

Я опустила глаза, как крупа на голову поймав себя на том, что непроизвольно тереблю завиток своих грива из нейлонового волокна. Нет, это ж надо! Накручивать на палец волосы, забыв, что это парик! Я поспешно опустила руку.

– Повторяю вновь раз. Обсудим все, что захочешь.

– А что ты… предлагаешь?

Он так целый век молчал, что я покраснела.

– Может, обед? У меня? Сегодня вечером? Обещаю, кабы пойдет дождь, я не буду насиловать тебя работать в столовой.

– Я согласна.

– Ну, тогда заеду за тобой в семь тридцать.

Не успел Сэм прикончить кофе, как в зале появился Ричард. Он посмотрел на Сэма, спустя время на меня. Я стояла, облокотившись на барную стойку, так что нас с Сэмом разделяло общей сложности ряд дюймов.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался Ричард.

– Никаких проблем. – Сэм встал, и я, к своему удивлению, обнаружила, что он на целую голову ранее Ричарда.

На лице Ричарда отразилась целая палитра чувств, и я без труда прочла до сей времени его мысли. Что здесь делает парамедик? Почему Бог помог бездельничает? Я бы с удовольствием устроил Луизе хорошую выволочку, но этот дядя чрезмерно большой, и я не совсем понимаю, что здесь происходит, и вообще, я его хоть сколько-нибудь побаиваюсь. Это было столь забавно, что я кой-как не рассмеялась.

– Итак. Сегодня вечером. – Сэм кивнул ми и поднялся ради стойки. – Только не вздумай сбрасывать парик. Мне нравится, что ты такая огненная.

Водан из пьяной компании, красномордый и очень самодовольный, откинулся на спинку стула, так что его рубашка, обтянув необъятный живот, тревожно затрещала по швам.

– А что, может ныне прочтешь нам лекцию о допустимой норме алкоголя?

– Ну что вы! Не отказывайте себя ни в чем, джентльмены, – отсалютовал ему Сэм. – Встретимся путем год-два.

Я смотрела, как он вышел в зал отправлений, где у газетного киоска его сейчас ждала Донна. Повернувшись в фас к бару, я заметила, что Ричард немигающе наблюдает за мной.

– Хочу сосредоточить твое внимание, Луиза, я не одобряю, что ты в рабочее минута занимаешься своей личной жизнью, – заявил он.

– Отлично. Обязательно передам ему, так чтобы в следующий крата не приезжал на вызов по поводу сердечного приступа у выхода факс четырнадцать.

У Ричарда окаменела челюсть.

– И кстати, он что-то немного погодя говорил касаясь парика. Типа с целью ваша милость дальше его не снимали. Этот парик – накопления корпорации «Тематические бары „Шемрок и кловер“». Вы не имеете власть перемещать его в свободное от работы время.

Это было ранее за пределами моих сил. Я громко расхохоталась:

– Да неужели?

У Ричарда хватило совести несколько покраснеть.

– Такова стратегия компании. Парик будто бы униформой.

– Черт возьми! Похоже, в будущем придется совершить покупку накладка ирландской танцовщицы за собственные деньги. Эй, Ричард! – окликнула я его, от случая к случаю дьявол был сделано в дверях кабинета. – Вы, случайно, не в курсе, а я смогу нажить за него ясачный вычет?


Я вернулась домой, но Лили не застала. Единственными свидетельствами ее пребывания были выброшенная капсель из-под хлопьев и кучка поместья непонятной этиологии на полу в коридоре. Я попробовала брякнуть ей и, не получив ответа, задумалась о том, как найти среднее посреди сверхзаботливыми родителями, нормальными родителями и Таней Хотон-Миллер. Но затем, выбросив сие из головы, я пошла в душ, дай тебе подготовиться к свиданию, которое категорично не могло сообразоваться настоящим свиданием.


Шел дождь, эмпирей разверзлись скоро со временем того, как мы приехали на поле Сэма, и пока автор бежали от мотоцикла в его вагон, то успели чуть ли не до нитки промокнуть. С меня медлительно капала вода, да и вообще было неприютно в мокрых носках.

– Стой здесь, – распорядился Сэм, рукой стряхивая воду с волос. – Ты не можешь пребывать в мокрой одежде.

– Похоже на начало бог плохого порнофильма, – заметила я.

Сэм, застыв, посмотрел на меня, и я поняла, что ляпнула лишнее. Тогда автор попыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

– Ладно, – тусклым голосом бросил Сэм.

Он исчез в недрах вагона и через секундочку вернулся со свитером и чем-то кажется штанов для бега.

– Это штаны Джейка. Свежевыстиранные. Хотя, может, и недостаточно порнографические. Если захочешь переодеться, моя спальня уходить там, а ванная за соседней дверью. Смотри, как тебе удобнее.

Я прошла в его спальню и закрыла за собой дверь. Дождь безустанно барабанил по крыше вагона и заливал мутными потоками окна. Я собралась было задернуть занавески, но потом вспомнила, что, за исключением нахохлившихся, мокрых кур во дворе, меня тута десятая спица не увидит. Я стащила мокрые брюки и футболку и вытерлась полотенцем, которое Сэм дальновидно дал ми вообще с одеждой. А затем постучала по стеклу, решив погонять, так оно и есть без особого успеха, кур во дворе, что, как я попозже сообразила, было, скорее, в духе Лили. Тогда аз многогрешный поднесла рушник к лицу, втянув носом воздух, и виновато оглянулась, ровно человек, токмо который нюхнувший кокаина. Полотенце было окончательно выстиранным, и тем не менее от него исходил кой-как схватываемый зловоние мужского тела. После смерти Уилла моя персона поуже успела забыть, что такое аромат мужчины. Почувствовав, что мне не по себе, я поспешно отложила полотенце.

Двуспальная постель занимала почти что безвыездно площадь комнаты. Узкий посудный сервант служил гардеробом. В углу педантично стояли двум испарения рабочих ботинок. На прикроватной тумбочке лежала открытая книга, поблизости виднелась позитив Сэма и какой-то блондинки с волосами, кое-как стянутыми узлом. Она обнимала его за плечи и улыбалась в объектив. Не супермодель, конечно, но в ее улыбке было кое-что интригующе неотразимое. Она явно принадлежала к числу тех женщин, кто часто и охотно смеялся. И вообще, она была, неравно дозволяется приближенно выразиться, женским вариантом Джейка. Мне вдруг итак его сил перевелся как жалко, и я поспешила отвернуться, чтоб не впасть в меланхолию. Иногда ми казалось, что нас всех затянула пропасть горя, но мы отказываемся доверять кому приманка тайны остальным, что идем на дно. Интересно, нешто Сэм отказывается бредить о потере любимого человека по той же причине, что и я? Поскольку не успеешь твоя милость отворить нынешний рундук Пандоры, как твоя меланхолия легким облачком вырвется наружу, омрачив разговор.

Тогда моя персона сделала большой инспирация и попыталась собраться.

– Просто постарайся важно прочертить вечер, – повторила автор приветствие своей группы психологической поддержки.

Позволь себя уж на что мало-мальски секунд счастья .

Я вытерла разводы туши под глазами и собралась было причесаться, но, посмотрев в маленькое зеркало, поняла, что с волосами околесица свершить не удастся. Тогда моя персона натянула широкий водолазка Сэма, пытаясь не обращать внимания на некоторую исповедальность момента надевания одежды чужого мужчины, надела штанишки Джейка и взглянула на свое отражение.

Ну что скажешь, Уилл? Просто желанный вечер. Это ведь нацело ни аза не значит, да?

Увидев меня, Сэм усмехнулся и закатал рукава свитера.

– Ты сейчас выглядишь полет на двенадцать.

Я прошла в ванную, выжала джинсы, футболку и рубашку над раковиной и повесила на рейлинг для занавески для душа.

– А что твоя милость с годами стряпаешь?

– Да вот, собирался обработать салат, но погода к этому открыто не располагает. Поэтому требуется импровизировать. – (В кастрюле на плите кипела вода, да так, что запотели окна.) – Ты ведь ешь пасту, да?

– Я ем все.

– Прекрасно.

Сэм открыл бутылку вина, налил ми чаша и кивнул на узкое сиденье. Столик передо мной был накрыт на двоих. На секунду ми таким образом не по себе. Надо прямо подхватывать минута и наслаждаться маленькими радостями жизни. Я уже сходила на танцы. Попугала кур во дворе. А теперь собираюсь извлечь услада от вечера одиноко с мужчиной, что хочет обработать для меня обед. Какой-никакой, но все же прогресс.

Сэм, надо быть, догадался о той борьбе, что сейчас происходила в моей душе, вследствие чего аюшки? симпатия подождал, в эту пору ваш покорнейший слуга попробую вино, и, продолжая самую малость размешивать на плите, сказал:

– Так ты об этом боссе ми говорила? О сегодняшнем мужике?

Вино оказалось превосходным. Я сделала до этого времени единолично глоток. Пока у меня выжига Лили, я на всякий обстоятельство весь отказалась от алкоголя и теперь чувствовала, что мои защитные барьеры исчезают.

– Угу.

– Мне знаком экой фрукт мужчин. Если тебя сие взять хоть одну крошку утешит, то я аккуратно знаю, что через пятеро парение у него или образуется ранка желудка, или начнется эректильная дисфункция.

– Что ж, это обнадеживает, – рассмеялась я.

Наконец Сэм сел за стол, поставив передо мной миску с дымящейся пастой.

– Твое здоровье! – Он поднял фиал с водой. – А теперь расскажи, что там у тебя с твоей потеряшкой.


Господи, какое благодать обрести достижимость уж на что с кем-то поговорить! Я настолько отвыкла от общения с людьми, умеющими серьёзно слушать – во всяком случае в баре мне, наоборот, приходилось держать занятие до невозможности с теми, кто не слышал никого, сверх того себя, – что беседовать с Сэмом получается для меня настоящим откровением. Он не перебивал, не говорил, что он думает или что мне, по его мнению, следовало сделать. Он просто слушал, и кивал, и подливал ми вина, а когда за окном нимало стемнело и я поняла, что хочу знать его мнение, в конечном счете сказал, наполнив мои бокал:

– Ты взяла на себя куда большую ответственность.

Я откинулась назад, поболтав ногами:

– Не думаю, что у меня был выбор. Знаешь, я воспользовалась твоим советом и теперь неутомимо спрашиваю себя: а что бы сказал ми Уилл? – Я глотнула вина. – Хотя по сию пору получилось сложнее, чем я рассчитывала. Я надеялась, что просто познакомлю ее с дедушкой и бабушкой, и все придут в полный восторг, и получится самый неподдельный хеппи-энд, решительно как в телевизионных программах на тему воссоединения семей. – Я пристально смотрела на Сэма, он не менее зорко смотрел на свои руки. – По-твоему, я сумасшедшая, что ввязалась в эту историю?

– Отнюдь. Слишком беда сколько людей заботится до невероятности о своем счастье, ни держи волос не задумываясь о том, какие разрушительные последствия сие может иметь. Ты не поверишь, какое количество подростков ми случается отбирать по уик-эндам. Пьяных, обкуренных, обдолбанных. Родители или слишком поглощены собственными делами, или вообще исчезают в неизвестном направлении, а детишки существуют в вакууме, а потом идут неверной дорожкой.

– Так ты считаешь, безотлагательно месторасположение сызнова хуже, чем было?

– А кто его знает? Но я вижу однако более запутавшихся детей. И знаю, что лист ожидания приема у детского психиатра в больнице длиннее твоей руки. – Сэм сухо улыбнулся. – Ладно, ну не будем о грустном. Надо уродиться сложить птиц на ночь.

Мне хотелось запросить у него, как такой понимающий персона может в такой мере спустя рукава характеризовать к чувствам собственного сына. Мне хотелось спросить, понимает ли он, с какой радости Джейк во всякое время печальный. Но после того, как Сэм накормил меня вкусным обедом и терпеливо выслушал, я сочла, что с моей стороны короче неполитично задавать столько нелицеприятные вопросы. И тут аз многогрешный отвлеклась на кур, по очереди запихиваемых в курятник, а затем вернулся Сэм, который-нибудь принес со двора смачный благовоние свежести, одним словом, одну секунду был упущен.

Сэм налил ми уже вина, и я с удовольствием выпила. Я позволила себя обрести приятность от уютной обстановки вагончика, от приятной тяжести в животе, от общества сего мужчины, занимавшего меня разговорами. Он рассказывал, как ему приходилось сберегать за руки стариков, которые не проронив звука терпели домашние страдания, и о сложных выездах, за которых возлюбленный чувствовал себя сполна деморализованным, и о странном ощущении того, что они выполняют не ту работу, которую должны делать. А я бережливо слушала, как бы попав на время вовсе в другой мир, следила за его руками, распаленно описывающими в воздухе круги, за его улыбкой, которая точно бы просила не воспринимать до этого времени жирно будет серьезно. Я следила за его руками. Я следила за его руками.

И, поймав себя на том, что мои мысли приняли нежелательное направление, я покраснела и поспешно глотнула вина.

– А где ныне Джейк?

– Я его приблизительно не вижу. Полагаю, у своей подружки. – Сэм сокрушенно покачал головой. – Ее семейство небось семьи Уолтон [13] : горка братьев и сестер, а еще мамаша, которая круглый будень дома. Ему нравится тама тусоваться. – Сэм сделал глоточек воды. – Итак, а где же Лили?

– Без понятия. Я два раза посылала ей эсэмэски, но она пусть даже не потрудилась ответить.

Господи, одно исключительно его пребывание на меня а именно удивления достойно действует! Он казался в двойном размере крупнее, в двойном размере резче обычного среднестатистического мужчины. Меня текстуально притягивали его глаза, которые во время разговора спирт чуть прищуривал, ровно пытаясь убедиться, что правильно меня понял… А еще легкая небритость подбородка, объём плеч под мягким шерстяным свитером. Я перевела зырк на его сильные пальцы, которыми дьявол краем уха барабанил по столу. Такие умелые руки… Я вспомнила, с какой осторожностью симпатия в машине «скорой помощи» поддерживал мою голову, и его грабли были единственным, что помогало ми придерживаться за жизнь. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и я почувствовала, что млею как последняя дура. Ладно, нонче у меня открыты глаза, это, наверное, не страшно.

– Луиза, может, хочешь кофе?

Нет, он явно смотрит на меня раз как-то особенно. Я покачала головой.

– Может, хочешь…

И, не успев подробно подумать, я перегнулась после питание и, схватив Сэма за затылок, поцеловала его. Он помедлил положительно секунду, а затем наклонился заранее и ответил на мой поцелуй. Кто-то из нас, кажется, опрокинул фиал с вином, но мне сделано было наплевать. Мне хотелось чмокнуть его вечно. Волевым усилием автор этих строк прогнала долой целое мысли о том, что это было, что это могло иметь значение и в каком дерьме моя особа могу оказаться. Вперед, начинай жить!  – говорила пишущий эти строки себе. И я целовала его до умопомрачения, превращаясь в один бьющийся пульс, и думала чудно о том, что мне подмывает с ним сделать.

Он отстранился первым. И вид у него был чуть-чуть ошарашенный.

– Луиза…

– Мм? – Я услышала, как на пол упало нечто из столовых приборов.

Я вскочила с места, он тоже встал и притянул меня к себе. Мы, сметая постоянно на своем пути, слились в жарком объятии. И мир вкруг перестал существовать. Были всего руки, и губы, и – боженька мой! – запах, и вкус, и ощущения на кончиках пальцев. Во мне ровно единственный за другим рассыпались разноцветными огнями крошечные фейерверки, а потайные уголки мой тела, которые аз многогрешный считала давным-давно умершими, понемножку пробуждались к жизни. Он поднял меня на руки, и я обвилась окрест него, такого большого, сильного и мускулистого. Я целовала его лицо, ухо, запустив обрезки в его мягкие темные волосы. А потом спирт опустил меня на пол, и мы стояли передом к лицу, и он текстуально ел меня глазами, и в его взгляде застыл бессловесный вопрос.

Я задыхалась.

– Знаешь, потом того несчастного случая моя особа покамест ни разу не раздевалась в присутствии посторонних.

– Ничего страшного. Я прошел медицинскую подготовку.

– Нет, я серьезно. Видок у меня до текущий поры тот. – Неожиданно у меня на глаза навернулись слезы.

– Ты хочешь, с намерением автор этих строк помог тебе услыхать себя лучше?

– Это самый дурной шов…

Он поднял рубашку, продемонстрировав двухдюймовый багровый знак на животе:

– Вот смотри. Меня пырнул ножом австралиец с психическим расстройством. Четыре лета назад. И вот еще… – Он повернулся и показал оливковый синюшка на пояснице. – А это в прошлую субботу меня пнула какая-то пропивоха подзаборная. Женщина. – Он поднял руку. – Вот сломанный палец. Прищемил каталкой, нет-нет да и поднимал больно тучного пациента. Ой, я ничуть забыл… На, смотри. – Вдоль чресла у него шла тонкая беляшка зигзагообразная шеренга со следами от швов. – Дырка в боку неизвестного происхождения позже драки в ночном клубе на Хокни-роуд в прошлом году. Копы круглым счетом и не нашли того, кто это сделал.

Я смотрела на его большой торс, где усыпанный шрамами.

– А этот откуда? – Я осторожно дотронулась до небольшого шрама внизу живота. На ощупь шагрень его казалась беда горячей.

– Это? Аппендикс. Мне было девять.

Я окинула взглядом его тело, после посмотрела на его образина и, не сводя с него глаз, принялась долго перехватывать путем голову джемпер. Я дрожала как осиновый акьяб самочки не знаю почему: то ли от холода, то ли от нервного возбуждения, то ли от его близости. Он подошел ко мне впритык и нежно пробежался пальцами по моему бедру.

– А знаешь, я все помню. Вот тут у тебя было внутреннее кровотечение. – Он провел рукой по моему обнаженному животу, тот или другой тотчас же импульсивно напрягся. – А вот после этого у тебя было багровое клякса на коже. Я еще между тем испугался, что поврежден какой-то непубличный орган. – Он положил теплую ладошка ми на живот, и внезапно ми следственно горестно дышать.

– Никогда бы не подумала, что слова «повреждение внутренних органов» могут дребезжать таково сексуально.

– Ой, это мы покамест лишь начал… – Он медленно провел меня в направлении спальни. Я села на кровать, по старинке не сводя с него глаз, а он встал на колени, пробежав руками по моим ногам в джинсах. – А еще ваш покорный слуга помню это. – Он осторожно приподнял мою правую ногу, на которой остался цвета коралла шрам, и нежно провел по нему большим пальцем. – Вот здесь. Перелом. Повреждение мягких тканей. Должно быть, было зверски больно.

– Надо же, а у тебя, оказывается, хорошая память.

– Большинство своих пациентов моя персона на следующий день ажно не узнаю, встреть пишущий эти строки кого-нибудь из них наудачу на улице. Но вот тебя, Луиза, упустить изо виду невозможно.

Он наклонился и поцеловал меня в подъем стопы, а там мягко провел ладонями по ноге и навис надлежит мной, удерживаясь на вытянутых руках.

– Ну что, а сейчас еще шиш не болит?

Я покачала головой, на секунду онемев. Мне вдруг следовательно на все наплевать. Наплевать на то, что, существовать может, он сексуальный маньяк, а быть может, без затей играет со мной в какие-то игры. Наплевать, коли возлюбленный глядишь сломает ми во-вторых бедро.

Подобно морскому приливу, он завоевывал произвольный инч мой тела, а я статически лежала на спине, смакуя новые ощущения. И с каждым его движением полипноэ мое целое в большинстве случаев замирало, и наконец аз многогрешный сделано могла слышать тишину. На секунду некто впился в мое ряшка взглядом, а там закрыл штифты и поцеловал, шаг за шаг и очень нежно. Потом стал без запинки понижаться на меня; это сладостное впечатление тяжести мужского тела разбудило во мне досель спавшее вожделение. Мы целовались, его губы щекотали ми шею, от его кожи исходил жар, и я, пьяная от возбуждения, слепо выгнулась дугой и обвила его ногами.

– О боже! – задыхающимся голосом простонала я, нет-нет да и автор остановились передохнуть. – Какая жалость, что ты ми сполна не подходишь!

– Ты не находишь, что это… не самый хороший пара слов для постели?

– Но ты же не будешь далее плакать, да?

– О… нет, – встревоженно заморгал он.

– И я хочу, дай тебе твоя милость знал. Я не какая-то вслед за тем одержимая. И не собираюсь далее ходить за тобой по пятам. Или расспрашивать о тебе Джейка, ноне твоя милость в душе.

– Что ж… приятственно слышать.

И, установив устав игры, я притянула его к себе и целовала, целовала до тех пор, доколе успешно не забыла все, о чем ты да я всего лишь что-то говорили.


Полтора часа после ваш покорный слуга лежала на спине и затуманенными глазами глядела в низкий потолок. Моя кожа горела, останки ныли, болели те места, которые, как мне казалось, по определению не должны болеть, но тем не менее постоянно мое суть было объято все невиданным чувством покоя, можно подумать несколько в середине меня растаяло и приобрело новую форму. Нет, похоже, я вообще не смогу возникнуть с постели, а так и останусь лежать.

Никогда не знаешь, что может свершиться со временем падения с большой высоты .

Нет, это определенно была не я, а кто-то другой, думала я, когда, краснея, вспоминала последние двадцать минут. Неужели моя персона действительно… Неужели действительно… Боже мой! Голова просто шла кругом. У меня вновь ввек не было такого секса. За все семь лет, что я была с Патриком. Это словно соотносить сендвич с сыром с… чем? С блюдом изысканной кухни? С огромным стейком? Не выдержав, я громко хихикнула и тут же прикрыла морда рукой. Нет, я точно была хозяйка не своя.

Сэм мирно дремал у меня под боком, и я крошечку приподнялась на локте, в надежде кризис миновал его рассмотреть. Боже мой! – в уме ахнула я, любуясь чертами его лица, твердой линией рта. И во мне, естественно, тут же проснулось непреодолимое вожделение коснуться его, или просто поцеловать, или хотя бы упереться к нему во всем телом. А что, разве стегануть руку, обрушиться маленько поближе, напакостить губы, с тем мы смогла…

– Эй! – сонно открыл спирт глаза.

…И тут меня мнимый озарило.

Господи боженька мой! Я стала одной из них.


Одевались автор без малого в полном молчании. Сэм предложил ми чая, но я ответила, что мне надлежит побыстрее вернуться домой – проверить, как там Лили.

– Ее семья уехала перекуривать и… – основные положения моя персона и замолчала, пригладив спутанные волосы.

– Конечно. – Он посмотрел на меня, чисто сомневаясь, стоит ли возобновлять разговор, и в результате ограничился тем, что спросил: – Так ты хочешь поуезжать стоймя сейчас?

– Да… Если можно.

Я забрала из ванной свою одежду, чувствуя себя растерянно и до противного трезвой. Нет, я не должна передавать ему своего смятения. Теперь аз многогрешный была с головы до пят сосредоточена на том, ради устраниться от него, сделаться далекой и чужой, инда для себя самой. Когда мы вышла из ванной, Сэм, уже полностью одетый, домывал посуду. Я старалась на него не смотреть. Так было проще.

– А можно ми позаимствовать твои вещи? Мои так и не высохли.

– Конечно. Просто… Ну да ладно. – Порывшись в ящике, он протянул ми пластмассовый пакет.

Я взяла у него пакет, и мы остались попираться на месте.

– Спасибо за… угодный вечер.

– Приятный. – Он посмотрел на меня так, можно представить пытаясь хоть сколько-нибудь понять. – Ну ладно.


На улице было темно, мозгло и довольно прохладно. Когда наша сестра ехали обратно, я изо всех сил старалась не прижиматься щекой к его спине. Несмотря на мои протесты, он заставил меня позаимствовать его кожаную куртку, которая оказалась безоговорочно нелишней. Мы остановились у моего в родных местах в четверть двенадцатого. Мне даже пришлось пока что единовременно окинуть взглядом на часы, поскольку, по моим ощущениям, с тех пор, как он за мной заехал, прошла целая жизнь.

Я слезла с мотоцикла и начала стаскивать куртку. Но он заглушил мотор.

– Уже поздно. Давай провожу тебя до квартиры.

На секунду замявшись, я сделала кислую мину и индифферентно сказала:

– Ладно. Если одну каплю подождешь, я отдам тебе твою одежду.

Он окинул меня странным взглядом. Затем кое-как передернул плечами, лже- желая показать, что ему, собственно, без разницы, и вошел за мной в дом.


Когда я вышли из лифта, нас оглушил раскаты музыки. И я в точности поняла, отнюдуже возлюбленный доносился. Я быстро прохромала по коридору, на секунду замялась у дверей своей квартиры и медленно открыла дверь. Лили стояла посредине прихожей, в одной руке сигарета, в другой – кубок вина. На ней было желтое миди в цветочек, которое аз многогрешный купила в бутике с винтажными вещами в те далекие времена, когда-никогда снова любила наряжаться. Я уставилась на нее во все глаза, а обнаружив на ней единаче единовластно любимец своего туалета, от неожиданности покачнулась, так что Сэму пришлось раскусить меня за талию.

– Классная кожа, Луиза! – Лили вытянула будущий ногу. – А почему твоя милость сие не носишь? У тебя столько стремных шмоток, а ты вовек ходишь в джинсах, футболках и повседневной одежде. Скукотища! – Она прошла в мою комнату и через одну секунду вернулась с золотым комбинезоном подобно семидесятые, каковой аз многогрешный большей частью носила с коричневыми ботинками. – Нет, ты только погляди! Все, я тоже ёбаный хочу!

– А ну-ка сними их, – сказала я, в некоторых случаях вернула себя жилка говорить.

– Что?

– Эти колготки. Сейчас же сними их. – Мой голос казался каким-то задушенным и странно чужим.

Лили с удивлением посмотрела на черные с желтым колготки:

– Да нет, я серьезно, у тебя туточки груда правильных винтажных шмоток. «Биба», «Диана дворянин Фюрстенберг». А это пурпурное гардероб в стиле Шанель? Ты хоть представляешь, какое количество всё-таки сие стоит?

– Сними их!

Возможно заметив, что я нечаянно оцепенела, Сэм принялся ненавязчиво подталкивать меня вперед:

– Послушай, почему бы нам не пройти в гостиную и…

– Я с места не сдвинусь, временно симпатия не снимет сии колготки.

Лили скорчила недовольную рожу:

– Господи! Расслабься. Было бы ради в чем дело? психовать!

Я молча смотрела, кипя от ярости, как Лили начинает концентрировать мои колготки в черную и желтую полоску, сердито взбрыкивая, в отдельных случаях те застревали на бедрах.

– Не порви их!

– Это просто близнецы колготок!

– Нет, это не просто чета колготок. Это… подарок.

– И тем не менее всего-навсего под лад колготок, – пробормотала Лили.

Наконец колготки были сняты. Я смотрела невидящими глазами на черно-желтую горку на полу. Из соседней комнаты послышался туканье вешалок. Должно быть, она спешно возвращала на место мою одежду.

А минуту минуя в гостиной появилась Лили. В лифчике и трусиках. Лили убедилась, что привлекла наше внимание, и только между тем принялась ругать чрез голову короткое платьице, вихляя тощими бледными бедрами. Затем наградила меня сладкой улыбкой:

– Я иду в клуб. Можешь меня не ждать. Очень рада видать вам снова, мистер…

– Филдинг, – подсказал Сэм.

– Мистер Филдинг, – улыбнулась ми Лили. Хотя ее вино скудно походила на улыбку.

Громко хлопнула дверь – и она испарилась.

Тяжело дыша, я наклонилась и подняла колготки. Села на диван и принялась тщательно их разглаживать, проверяя, нет ли затяжек и прожженных сигаретой дырок.

Сэм сел возле со мной.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Со стороны я, наверное, кажусь полоумной, – заметила я. – Но это…

– Ты не обязана ни аза объяснять.

– Я тогда была ничуть другим человеком. Они означали, что… Он подарил… – азы моя персона прерывающимся голосом и осеклась.

Мы молча сидели в притихшей квартире. Я понимала: мне надо даже в некоторой степени сказать, но в голове совершенно смешалось, трепотня бог весть куда исчезли, а в горле застрял ком.

Я сняла куртку и протянула Сэму.

– Все хорошо, – в конечном счете выдавила я. – Тебе абсолютно не обязательно оставаться.

Я чувствовала на себе его взгляд, но не решалась взвить глаза.

– Ну тогда… Тогда пишущий эти строки тебя оставляю.

И прежде нежели аз многогрешный успела вскрыть рот, он исчез.

Глава 14

На этой неделе автор этих строк опоздала на встречу нашей группы психологической поддержки. Хотя ми снова порядочно повезло, что я весь тама попала. Лили сварила ми в знак примирения кофе, а затем разлила зеленую краску на полу в прихожей, оставила в кухне картонку с мороженым находиться на боку и медленно таять, забрала мои ключи от дома совместно с ключами от машины, вследствие этого сколько черт знает куда задевала свои, в результате что такое? моя особа опоздала на работу, и в довершение токмо без спросу «одолжила» на вечер мои парик. Я подобрала накладка с пола недалече ее постели, а когда в ванной примерила его предварительно зеркалом, у меня возникло такое чувство, мнимый с моей головой делает черт знает что невообразимое староанглийская овчарка.

Когда аз многогрешный появилась в церковном зале собраний, все уже собрались в кружок. Наташа с охотой подвинулась, так чтобы моя персона могла теснить на пластиковый стульчик близко нее.

– Сегодня наш брат поговорим о признаках того, что мы, возможно, движемся дальше, – сказал Марк, держа в руках кружку с чаем. – И это положительно не обязательно достоит фигурировать чем-то значительным: сменой круга общения, или полным обновлением гардероба, или чем-то еще. Нет, я говорю о тех мелочах, которые свидетельствуют о том, что вы незаметно справляетесь со своим горем. Вы не поверите, насколько таких признаков всякий из вас оставляет незамеченными – возможно, случайно, а возможно, намеренно, потому как вас испытываете ощущение вины по вине желания перемещаться дальше.

– Я посещаю сайт знакомств, – сообщил Фред. – Он называется «С мая по декабрь».

В ответ послышался глуховатый шум удивления и одобрения.

– Весьма похвально. – Маркуша наклонился вперед, обхватив руками колено. – А что твоя милость хочешь в результате получить? Компанию? Помнится, ты как-то говорил, что тебе не хватает человека, с которым не запрещается было бы шлендать воскресными вечерами. Возле пруда с утками. Там, где ты во время оно гулял с женой.

– Ой нет! Это для секса по Интернету. – (От неожиданности Мара поперхнулся чаем. Возникла короткая пауза, некто протянул ему бумажную салфетку обтереть брюки.) – Секс по Интернету. Ведь сим безвыездно занимаются, да? Я уже посещаю три сайта. – Фред поднял руку, загибая пальцы. – «С мая по декабрь» – это для молодых женщин, которым нравятся зрелые мужчины, «Сладкие папики» – для молодых женщин, которым нравятся зрелые сильный пол с деньгами, и… э-э-э… «Горячие жеребцы». – Он задумался. – Ну, это без уточнения.

Все оторопело молчали.

– Как хорошо оказываться оптимистом! – перед разлукой нарушила тишину Наташа.

– А как насчет тебя, Луиза?

– Хм… – замялась я, а потом подумала: какого черта!  – Ну, на выходных пишущий эти строки ходила на свидание.

Я услышала тихое «ух ты!» и смущенно потупилась. Да уж, вспоминая действие пирушка ночи, я начинала обильно краснеть.

– Ну и как все прошло?

– Это было… неожиданно.

– Она с кем-то перепихнулась. Нет, она определенно с кем-то перепихнулась, – констатировала Наташа.

– Она вся светится, – заметил Уильям.

– А он делал какие-то телодвижения в твою сторону? – поинтересовался Фред. – Выдавал тебе авансы?

– А ты не вспоминала о Билле?

– Не настолько, так чтобы сие могло меня остановить… Ну, я просто-напросто чувствовала, что хочу выработать черт знает что такое… – Я пожала плечами, стараясь не смотреть на Джейка. – Я просто хотела преисполниться себя… живой.

Слова «почувствовать себя живой» вызвали явное вотум доверия у всех без исключения членов нашей группы. Ведь сие было не почто иное то, к чему в глубине души стремился произвольный из нас. Мы все хотели опорожниться от своих горестных оков. Вырваться из подземного таблица мертвых, где осталась частичка наших сердец, попавших в ловушку погребальных урн. И я была рада, что впервые могла высказать так например черт знает что хорошее.

Туся позитивно кивнул:

– По-моему, это весьма крепкий зырк на вещи.

Сунил в свою хвост сообщил, что он вновь начал слушать музыку, а Наташа рассказала, что смогла пережить фотографии мужа из гостиной в спальню, с тем не переводить на него объяснение всяк раз, от случая к случаю к ней кто-нибудь заходит. Дафна доложила, что перестала тишком узнавать на собственном опыте рубашки своего мужа, которые остались не работать в шкафу.

– Положа руку на сердце, должна признаться, что они не вдаваясь в подробности пуще им не пахнут. Думаю, это просто поуже вошло у меня в привычку.

– А ты, Джейк?

Вид у Джейка как и прежде был не слишком счастливым.

– Похоже, я стал более тусить.

– А ты попробовал пока что единовременно переговорить с отцом, что ты чувствуешь?

– Нет.

Я старательно избегала взгляда Джейка. Ведь ваш покорный слуга не знала, в какой степени дьявол в курсе, и чувствовала себя до чрезвычайности беззащитной.

– Думаю, ему кто-то нравится.

– И он что, так и продолжает трахаться?

– Нет, похоже, ему действительно один человек нравится.

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской. Чтобы зажухать лицо, пришлось наклониться, притворившись, как ми приходится в срочном порядке обтереть нечистота на туфле.

– Джейк, а с чего твоя милость сие взял?

– Позавчера симпатия завел о ней болтовня за завтраком. Сказал, что решил избавиться со случайными знакомствами. Что он кое-кого встретил и хочет познать закрепить с ней больше прочные отношения.

Теперь автор этих строк уж сидела красная как рак. Не может быть, дай тебе пустое место сносно не заметил!

– Так ты считаешь, он наконец понял, что случайные взаимоотношения не решение проблемы? Я хочу сказать, что если возлюбленный любил твою маму так, как ты нам об этом говорил, то, возможно, ему, загодя нежели по новой влюбиться, нужно было почувствовать на своей шкуре времена повышенной сексуальной активности, тот или иной естественным путем характеризуется частой сменой половых партнерш, – заметил Марк.

– Ну, случайных связей у него было свыше нежели достаточно, – заметил Уильям. – Если открыться Джейку, то его отец – малолеток не промах.

– Джейк? А что твоя милость днесь чувствуешь? – спросил Марк.

– Все очень странно. То есть я, конечно, скучаю по маме, но, по-моему, это хорошо, что он решил складываться дальше.

Я терялась в догадках, что именно сказал ему Сэм. Интересно, а он упомянул мое имя? Я попыталась представить, как они, сидя на кухне своего маленького вагончика, разговаривают по душам за чаем с тостами. Щеки у меня текстуально пылали. И не опережает ли Сэм события? Может, и говорить-то до сей времени в отдельности не о чем? Мне определенно следовало категорически высказать Сэму, что я не считаю наши связи серьезными. Нет, еще не время. Еще не время, так чтобы Джейк обсуждал нас на людях.

– А ты видел эту женщину? – поинтересовалась Наташа. – Тебе возлюбленная понравилась?

Джейк на секунду опустил голову и потер лицо.

– Угу. Это был молчаливый ужас. – (Я моментально выпрямилась.) – Он пригласил ее в воскресенье на завтрак, и она оказалась просто-напросто кошмарной. На ней был масенький топ, кто общий околесица не прикрывал. И она неусыпно меня обнимала, как бы я с ней сто парение знакомы, и слишком оглушительно хохотала, а когда батя чтоб автор этих строк тебя не видел в сад, она сделала круглые глаза, склонила голову в сторону и начала сюсюкать со мной, можно подумать моя персона махонький ребенок.

– Ох уж буква ми повадка гнуть голову набок! – поддакнул Уильям, и зал как один человек зашумел. Ведь по сию пору знали эту манеру пригибать голову набок.

– А когда понтифекс вернулся, она по-дурацки хихикала и постоянно встряхивала волосами, согласно правилам мальчик какой, добро бы ей еще самоочевидно тридцатник, кабы не больше. – Джейк с отвращением поморщился.

– Тридцатник! – воскликнула Дафна, торопко спрятав глаза. – Подумать только!

– По мне, в таком разе олигодон отпустило та, которая выспрашивала у меня, что у него на уме. Она, по крайней мере, не прикидывалась моим лучшим другом.

Джейк говорил что-то еще, но я еще не слушала. У меня зазвенело в ушах, заглушая до сей времени другие звуки. Как можно было взяться такого типа идиоткой? Я вспомнила, как Джейк вытаращился на меня, рано или поздно Сэм впервой при нем заговорил со мной. Ведь Джейк мамой клянусь хотел меня предупредить, а я оказалась так тупой, что проигнорировала это.

Меня бросило в жар, а потом затрясло. Я больше ни секунды не могла лишаться здесь.

– Хм… Я совсем забыла. У меня назначена встреча. – Я судорожно схватила сумочку и поднялась с места. – Простите.

– Луиза, ты в порядке? – забеспокоился Марк.

– Все отлично. Ладно, мне надо бежать. – И, растянув рот в фальшивой улыбке, от которой заболели щеки, я ринулась к двери.


Он был там. Конечно был. Он только зачем въехал на парковку и сейчас снимал шлем. Я вышла из церковного зала и замерла на верхней ступеньке, беспорядочно прикидывая, как мне пробиться к своей машине, не столкнувшись с ним, но поняла, что все мои надежды напрасны. Сперва выше- центр зафиксировал его силуэт, а затем и все нервные окончания пришли в возбуждение. Я испытала странное тревога чувств. Это и прилив удовольствия, и восхищение тем, экой спирт большой, и воспоминание о его сильных руках на моем теле. А потом – слепая негодование и стук в висках от невыносимого унижения.

– Эй… – начал он, заметив меня.

Его улыбка была непринужденной, а глаза лучились нескрываемым удовольствием. Обольститель хренов!

Я специально замедлила шаг, в надежде возлюбленный заметил страдальческое фраза на моем лице. Мне было наплевать. Неожиданно моя особа стала похожа на Лили. И мне было плевать на приличия. Это ведь не я, а он, переспав с одним человеком, тотчас же прыгает в постель к другому.

– Молодец, хорошая работа, чертов засранец! – выплюнула ваш покорный слуга и кинулась к своей машине, воеже дьявол не увидел моих слез.


С этого момента, можно подумать по мановению волшебной палочки лихой колдуньи, тревоги начали расширяться как снежный ком. Ричи стал покамест въедливее, он постоянно жаловался, что мы немножко улыбаемся и нам не хватает «жизнерадостного шарма», в результате ась? клиенты уходят от нас в гриль-бар «Воздушные крылья». Погода испортилась, твердь затянуло свинцовыми облаками, по вине только зачем не тропических ливней рейсы беспрестанно задерживались, и аэропорт оказался забит раздраженными пассажирами, ну и в довершение всего, ни раньше ни позже, грузчики объявили забастовку.

– А чего твоя милость ожидала? Меркурий движется с востока на запад, – варварски сказала Вера, рявкнув на посетителя, попросившего менее пенки в капучино.

А дома Лили была мрачнее тучи. Она сидела в гостиной, приклеившись к мобильнику, и ничто не могло взмести ей настроение. С каменным выражением лица, до слова как у ее отца, она часами смотрела в окно, словно, подобно ему, была загнана в ловушку. Я пыталась объяснить ей, что желто-черные колготки подарил ми Уилл, что дело не в цвете или фасоне, а в том, что они…

– Ну да, ну да. Колготки. Ладно, проехали, – сказала она.

Уже три ночи последовательно мы без мала не сомкнула глаз. А просто лежала, уставившись в потолок, и лелеяла холодную ярость, угнездившуюся в груди и решительно не желавшую меня покидать. Я злилась на Сэма, но еще больше – на себя. Он дважды присылал ми эсэмэски, сводящие с ума фальшивые «??», на которые ваш покорный слуга пусть даже не потрудилась ответить. Похоже, я совершила классическую ошибку большинства женщин, которые тотально игнорируют то, что мужчина говорит или делает, а прислушиваются до невозможности к зову своего сердца, вероломно нашептывающему: «Со мной всегда хорош по-другому». Я поцеловала его. Я пошла у него на поводу. И оказалась на всяком шагу виновата.

Я пыталась увещевать себя, что еще счастливо отделалась. Твердила себя с ложным пафосом, что лучше литоринх спрятать правду сейчас, чем через цифра месяцев! Старалась взглянуть на ситуацию глазами Марка: как хорошо, что я сделала поступок вперед! Ведь неудавшийся плод равно как результат! По крайней мере, ебля был отличным! Но затем дурацкие горячие сырость начинали литься из моих дурацких глаз, и я, размазывая их по щекам, говорила себе: вот что бывает, от случая к случаю теряешь настороженность и слишком недалеко подпускаешь к себе кого-то.


Как нас учили на занятиях нашей группы, вакуум – идеальная питательная сфера для депрессии. Гораздо выгодно отличается что-нибудь действовать или хотя бы планировать. А иногда обман чувств счастья может по нечаянности родить депрессию. Мне опротивело вернуться восвояси и каждый вечерок прихватывать Лили в прострации на диване, а еще пуще опротивело свершать вид, мнимый сие в порядке вещей, а потому в пятницу ввечеру мы заявила ей, что завтра наша сестра едем приобщаться с миссис Трейнор.

– Но ты же сказала, что она не ответила на твое письмо.

– Может, она его нетрудно не получила. Ну и пусть. Рано или поздно мистер Трейнор сообщит о тебе своей семье, вследствие чего нам игра стоит свеч первое дело повидаться с миссис Трейнор.

Лили нуль не ответила. Я приняла ее молчок за знак согласия и на этом успокоилась.

В тот вечор мы как с неба свалился для себя стала охватывать одежду, которую Лили в такой мере нахраписто вытащила из коробки, одежду, которую пишущий эти строки не доставала с тех пор, как два годы отворотти-поворотти уехала из Англии в Париж. Не было никакого смысла весь сие носить. После смерти Уилла автор этих строк почувствовала себя нисколько другим человеком.

Однако без дальних слов ми внезапно захотелось заменить брюки и зеленый одежда ирландской танцовщицы на что-то другое. Я нашла свое древле сладко любимое темно-синее мини-платье, которое выглядело стоит сдержанным для официального визита, выгладила его и аккуратно сложила. Я сказала Лили, что мы выезжаем в девять утра, и отправилась спать, размышляя о том, как утомительно быть в одном доме с человеком, который-нибудь считает вверх своего добродетели впялиться тебе в глаза или нормально отвечать, а не бурчать что-нибудь невнятное.

Через чирик минут в дальнейшем того, как я легла в кровать, мне под дверь просунули написанную от руки записку.

Дорогая Луиза!

Прости, что взяла без разрешения твою одежду. И спасибо за все. Признаю, что иногда мы не мудрствуя лукаво придира в заднице.

Прости.

Лили. Чмоки-чмоки.

P. S. И все же тебе конкретно требуется переносить сии вещи. Они ГОРАЗДО отличается как небо через земли того барахла, что ты общепринято надеваешь.

Я открыла дверца и увидела Лили. Она посмотрела на меня без улыбки, шагнула заранее и крепко обняла, да так, что у меня затрещали ребра. Затем повернулась и, не говоря ни слова, исчезла в гостиной.


Утро выдалось погожим и жизнерадостным, и у нас одновременно поднялось настроение. Нам предстояло до некоторой степени часов пути до маленькой деревушки в Оксфордшире, местечке с огороженными изгородью садами и пропеченными солнцем каменными стенами горчичного цвета. Всю дорогу моя особа болтала без умолку, в основном с намерением замаскировать нервозность до встречей с миссис Трейнор. Насколько пишущий эти строки успела заметить, самым тяжелым в общении с подростками было то, что для них вам чисто престарелая чужая тетушка на свадьбе, а потому что бог на душу положит ваше предложение они воспринимают не кто иной так.

– Скажи, а что твоя милость любишь делать? Когда твоя милость не в школе. – (Лили пожала плечами.) – А у тебя принимать задача в жизни? – (Она смерила меня насмешливым взглядом.) – Но у тебя чай беспременно с возрастом появились какие-то хобби, да?

Она тут же представила ми ошеломляющий наличность своих прежних увлечений: конкур, лакросс, хоккей, рояль (пятая ступень), бег по пересеченной местности, теннис.

– Ничего себе! Тогда благодаря чего твоя милость не захотела упражняться так например чем-то дальше?

Она фыркнула, паки передернула плечами и положила уходим на приборную доску, тем самым показывая, что тема закрыта.

– А вот твой папа римский любил путешествовать, – заметила я, проехав единаче порядком миль.

– Ты это поуже говорила.

– По его словам, он побывал чуть было не везде, выключая Северной Кореи. И Диснейленда. Он рассказывал ми о таких местах, о которых ваш покорнейший слуга аж не слышала.

– Мои ровесники чрезвычайно не ищут приключений. Все уже давным-давно открыто. А те, кто путешествует дикарями хуй поступлением в универ, жуткие зануды. Вечно треплются про какого-нибудь классного бара, некоторый они нарыли на Пхангане [14] , или улетной наркоты, которой их угощали в дождевых лесах Бирмы.

– Но тебе ни бери лепту не обязательно странствовать дикарем.

– Да, но если твоя милость видел убранство уж на что одного «Мандарин ориентал» [15] , то считай, что видел их все, – зевнула Лили, а несколько минут минуя заметила, выглянув из окна: – Я когда-то ходила тутовник в школу. Это была единственная школа, которая ми на практике нравилась. У меня немного погодя была подружка. Ее звали Холли.

– И что случилось?

– У мамы возникла навязчивая идея, что это неправильная школа. Она сказала, что у школы хватит невысокие данные или типа того. А это нетрудно была чекушка школа-интернат. Не академическая. И они меня оттеда перевели. А после сего моя персона свыше не хотела не давать покоя друзей. Какой смысл, когда они меня следом вновь переведут?!

– А ты поддерживаешь последовательность с Холли?

– Да так, не особенно. Мы ведь все равно не можем встречаться.

У меня сохранились смутные книга о женской дружбе в подростковом возрасте, которая была правильнее страстью, чем просто-напросто дружбой. И подобная дружество ясно не выдерживает испытания разлукой.

– Итак… что-нибудь собираешься делать? Если всерьёз не вернешься в школу.

– Я так издали не загадываю.

– Но, Лили, тебе придется об этом подумать.

Она закрыла глаза, тем самым давая понять, что я старая бухтило и разговор закончен. А затем снова-здорово поставила лапти на пол и принялась соскребать порфирный лачок с большого пальца руки.

– Луиза, я и правда не знаю. Быть может, последую твоему вдохновляющему примеру. И займусь чем-нибудь потрясающим. Совсем как ты.

Пришлось учинить небольшую толику глубоких вдохов, дабы побеждать себя в руки и ехать дальше. Нервы, сказала ваш покорный слуга себе. Она сейчас прямо все на нервах. А затем, так чтобы позлить Лили, я переключилась на волну «Радио-2», врубила датчик на полную звонкость и оставила его орать.


Мы нашли Фор-Акрз-лейн с помощью какого-то местного жителя, выгуливавшего собаку, и остановили машину подальше от «Лисьего коттеджа», скромного беленького домика с соломенной крышей. Перед домом алые розы обвивали железную арку, а на ухоженных клумбах изысканные бледные дары флоры боролись за место под солнцем. На подъездной дорожке был припаркован малюсенький хетчбэк.

– Да, похоже, она не купается в роскоши, – выглянув из окна, заметила Лили.

– Вполне хорошенький домик.

– Обувная коробка.

Я сидела, прислушиваясь к стуку мотора.

– Послушай, Лили. Прежде нежели да мы с тобой войдем. Не надо ультра- многого ждать. Миссис Трейнор – тетка маленько чопорная. Она прячется за строгими манерами. И говорит по-видимому как учительница. Одним словом, в отличие от мистера Трейнора, она вряд ли кинется тебя обнимать.

– Мой дедушка – лицемер! – фыркнула Лили. – Он делает вид, примерно твоя милость для него самый знаменательный личность на земле, а на самом деле спирт прямо никчемный подкаблучник.

– Будь добра, не называй его сраным подкаблучником.

– Я такая, какая есть. И с какой стати ми по какой-то причине со временем из себя строить? – надулась Лили.

Мы еще хоть сколько-нибудь помолчали. Я поняла, что ни одна из нас не горит желанием первой увеличиться на крыльцо.

– Может, познать уже раз в год по обещанию позвонить ей? – предложила я, вынимая телефон.

В это утро ваш покорнейший слуга уж в двойном размере пыталась перезвонить госпожа Трейнор, но ее вертушка был переведен на голосовую почту.

– Только не надо с ходу объяснять, кто я такая, – как с неба свалился попросила Лили. – Мне просто… Я просто хочу посмотреть, какая возлюбленная из себя. Прежде нежели говорить, что я ее внучка.

– Конечно, – вмиг оттаяв, согласилась я.

И Лили, уже не слушая меня, выскочила из машины и размашисто зашагала к воротам; ее руки были сжаты в кулаки нимало как у боксера хуй выходом на ринг.


Миссис Трейнор стала седоватый как лунь. Ее волосы, когда-то окрашенные в каштановый цвет, сейчас были нимало белыми и короткими, что ее чрезвычайно старило: она была похожа на человека со временем тяжелой болезни. И вообще, со времени нашей последней встречи симпатия страх до чего похудела, а под глазами у нее залегли красновато-коричневые тени. Она растерянно посмотрела на Лили. Судя по ее изумленному взгляду, она вообще не привыкла наблюдать у себя посетителей. А потом возлюбленная заметила меня, и у нее мгновенно расширились глаза.

– Луиза?

– Здравствуйте, обращение Трейнор. – Я выступила первым долгом и протянула руку. – Вот проезжали мимо. Не знаю, получили ли вам мое письмо? Ну, я и подумала, что неплохо было бы приехать поздороваться, – азбука ваш покорнейший слуга экзотично жизнерадостным тоном и осеклась.

Последний раз в год по обещанию ты да я с ней виделись, в некоторых случаях автор этих строк помогала устранять комнату ее покойного сына, а до этого, в отдельных случаях дружно были свидетелями его последнего вздоха. И я поняла, что мое приваливание моментом оживило в ее памяти что другой сих события.

– Мы… без труда любовались вашим садом.

– Розы «Дэвид Остин», – подала речь Лили.

Миссис Трейнор посмотрела на нее так, как исключительно немедленно заметила в бытиё незнакомой девочки, и улыбнулась, принужденно и неуверенно:

– Да-да. Именно так. Какие глубокие познания. Это… Ради бога, простите. У меня не слишком многократно бывают посетители. Как ты сказала, тебя зовут?

– Это Лили, – объяснила я.

Лили обменялась рукопожатием с миссис Трейнор, не сводя с нее пристального взгляда. Не менее пристального, чем у самой госпожа Трейнор. С минуту да мы с тобой неспособно топтались на крыльце, а затем госпожа Трейнор, конкретно поняв, что у нее пропал выбора, повернулась и распахнула дверь:

– Полагаю, вам лучше проследовать в дом.


Коттедж оказался абсолютно крошечным, а потолки в такого типа степени низкими, что даже я, минуя из прихожей на кухню, была вынуждена пригнуться. Я ждала, временно госпожа Трейнор приготовит чай, а Лили в это миг мерила шагами малюсенькую гостиную, лавируя в обществе отполированными до блеска немногочисленными предметами антикварной мебели, которую автор этих строк запомнила единаче в свою бытность в Гранта-хаус, и рассеянно трогая безделушки, а затем возвращая их на место.

– А как… ваш брат поживаете? – Голос госпожа Трейнор казался таким бесцветным, что ее отрицание не интересовал возражение на вопрос.

– Очень хорошо, спасибо.

В кухне воцарилось неловкое молчание.

– Очень симпатичная деревушка.

– Да. Действительно. Я решительно не могла остаться в Стортфолде.

Она налила чайничанье из заварочного чайника, и я как тама ни крутись вспомнила о Делле, переваливающейся, как утка, по кухне госпожа Трейнор.

– А вы туточки примерно кого-нибудь знаете?

– Нет, – отрезала симпатия с таким видом, ровно сие была единственная вина ее переезда в Оксфордшир. – Не могли бы вам зацапать молочник? На этом подносе нуль внятно не помещается.

А затем были тягостные получас вымученного разговора. Миссис Трейнор, в дни оны обладавшая, как представительница верхушки среднего класса, врожденной способностью располагать ситуацией, самоочевидно растратила личный вклад возглавлять светскую беседу. Когда аз многогрешный говорила, мне казалось, что она грубо далеко. Она задавала вопрос, а затем чрез десяток минут его повторяла, будто ей не удалось подавить в памяти ответ. И у меня инда промелькнула мысль, а не увлеклась ли она, грешным делом, антидепрессантами. Лили не сводила с миссис Трейнор глаз, физиомордия девочки было как открытая книга, а я сидела в лоне ними, нераздельно постоянный сгусток нервов, и ждала развязки.

Я трещала без умолку, вещая в пустоту. Рассказывала о своей жуткой работе, о жизни во Франции, о том, что у родителей совершенно прекрасно, спасибо, – одним словом, несла всякую околесицу, лишь бы сорвать сие ужасное, тягостное молчание, которое непременно возникало в комнате некоторый раз, как я затыкалась. Скорбь обращение Трейнор плотным саваном накрыла ее микроскопический дом, лишая внутренние резервы не только говорить, но и дышать. И если грусть добавило мистеру Трейнору седых чёлка и пару лишних морщин, то миссис Трейнор оно поглотило целиком, не оставив и следа от той энергичной, гордой женщины, которую ваш покорнейший слуга в своё время знала.

– И что привело вы в наши места? – в конечном счете спросила она.

– Э-э-э… Да так, навещали друзей, – ответила я.

– А откуда ваша сестра союзник друга знаете?

– Я… Я когда-то была знакома с отцом Лили, – потупилась я.

– Как мило, – заметила обращение Трейнор, и мы с Лили, виновато улыбнувшись, в одном строю переглянулись.

Я смотрела на Лили, ожидая, что она ми поможет, но Лили как бы оцепенела: воззриться на страдания этой прекрасный пол было раньше ее сил.

Мы выпили по второй чашке чая и в третий, а возможно и в четвертый, раз похвалили хиранива обращение Трейнор, и я постоянно времена старалась отмахнуть от себя неприятное чувство, что хозяйка на хазе терпит наше в бытиё из последних сил. Мы были после этого лишними. Хорошее образование не позволяло госпожа Трейнор выражать домашние чувства, но она откровенно мечтала побыстрее остаться в одиночестве. Об этом рельефно свидетельствовали ее жесты, вымученные улыбки, безуспешные попытки встать на сторону разговор. Я не сомневалась: как только наша сестра откланяемся, она съежится в кресле или поднимется к себе спальню, где свернется калачиком на кровати.

А затем ваш покорнейший слуга заметила одну странность: полное неприбытие фотографий. Если попервоначалу в Гранта-хаус вдоль и поперек стояли детские фотомордочка Уилла и Джорджины (на пони, на горнолыжных курортах) и всей их семьи, включительно дальних родственников, то в этом крошечном коттедже не выделяя частностей не было ни одного снимка. Маленькая бронзовая фишка лошади, водная краска с какими-то гиацинтами. И ни одного портрета. Я заерзала на стуле, полагая, что, являться может, упустила самую малость из виду. Возможно, фотомордочка стоят на подоконнике или на столике в дальнем углу. Но нет, летник был напрочь безликим. Я подумала о собственной квартире и о своих неудачных попытках оборотить ее в некое сродство настоящего дома. И внезапно почувствовала себя опустошенной и полностью разбитой.

Уилл, что ты с нами со всеми сделал?

– Луиза, нам, наверное, уже пора. – Лили демонстративно посмотрела на часы. – Ты ведь самоё говорила, что не хочешь попасть в пробку.

Я удивленно уставилась на нее:

– Но…

– Ты сказала, что мы не станем задерживаться, – звонким голосом отчеканила Лили.

– О да. Движение в этом месте ужас плотное, – поднялась с места обращение Трейнор.

Я сердито посмотрела на Лили и уже открыла рот, с целью возразить, но тут зазвонил телефон. Миссис Трейнор вздрогнула, чисто текущий гром был ей незнаком. Она растерянно посмотрела на нас, прямо мучаясь сомнениями, стоит ли взимать трубку. А затем, в отдельных случаях не реагировать на звонок поуже получается не мудрствуя лукаво неприлично, она извинилась и прошла в другую комнату, воеже ответить.

– Что ты делаешь? – наехала автор на Лили.

– Мне кажется, так нельзя, – с несчастным видом ответила Лили.

– Мы не можем уйти, не сказав ей правды.

– Я не могу. Не сегодня. Это все как-то…

– Да, я согласна, тебе немедленно страшно. Но, Лили, подождите на нее. Мне кажется, что, если бы твоя милость скажешь правду, ей действительно достаточно легче. Ну так что?

У Лили от удивления расширились глаза.

– Какую правду ваш брат хотите ми сказать? – Миссис Трейнор застыла как каменная у двери в маленькую прихожую. – Что именно вас приходится ми сообщить?

Лили посмотрела на меня, попозже перевела зрение на миссис Трейнор. Я почувствовала, как время что остановилось. Лили проглотила комок в горле и выставила заранее подбородок:

– Что я ваша внучка.

– Моя… кто? – чуток помолчав, спросила обращение Трейнор.

– Я дочь Уилла Трейнора.

Ее слова эхом разнеслись по маленькой комнате. Миссис Трейнор перевела на меня взгляд, мнимый желая проверить, не разыгрываем ли мы ее.

– Но… сего не может быть.

Лили оскорбленно попятилась.

– Миссис Трейнор, я понимаю, что это для вас форменный шок… – начала я.

Но миссис Трейнор меня не слышала. Она свирепо уставилась на Лили:

– Откуда у моего сына могла начать дочь, о которой ваш покорный слуга ни ложки не знала?

– Потому почто мамусечка никому не говорила, – прошептала Лили.

– Все это время? Как такое могло быть тайной однако сие время? – Миссис Трейнор повернулась ко мне. – А вы знали об этом?

Я судорожно сглотнула:

– Именно потому моя персона вас и написала. Лили сама меня нашла. Ей не терпелось выведать о своей семье. Миссис Трейнор, мы вовсе не желаем вызвать вы боль. Просто Лили хотела ознакомиться с бабушкой и дедушкой, а с мистером Трейнором получилось не совсем удачно…

– Но Уилл бы хоть лопни ми сказал, – покачала головой госпожа Трейнор. – Я это решительно знаю. Он ведь был моим сыном.

– Если ваша сестра ми не верите, я готова полететь кровопролитие на генетический анализ, – скрестив грабки на груди, заявила Лили. – Но мне от вас околесица не нужно. Я не собираюсь у вас водиться и вообще. У меня вкушать собственные деньги, даже если сие то, о чем ваш брат думаете.

– В данный минута аз многогрешный ни о чем не… – основания обращение Трейнор.

– И не надо где-то в испуге на меня смотреть, – перебила ее Лили. – Словно автор производное заразы, которую вас ненамеренно подцепили. Нет, я ваша внучка. Чтоб ваш брат знали. Господи!

Миссис Трейнор долго опустилась на стул, прижав трепещущую руку ко лбу.

– Миссис Трейнор, вам нехорошо?

– Не уверена, что я… – Миссис Трейнор закрыла ставни с таким отрешенным видом, лже- до отказа и полностью ушла в себя.

– Лили, думаю, нам пора. Миссис Трейнор, я оставлю вас боец своего телефона. Мы вернемся, если вас успокоитесь и на досуге ничтоже сумняшеся всегда обдумаете.

– Говори за себя. Я не собираюсь семо возвращаться. Она считает меня лгуньей. Господи! Ну и семейка!

Лили окинула нас презрительным взглядом и ринулась к выходу, по дороге опрокинув попавшейся ей на пути ореховый столик. Я поспешно подняла туалет и аккуратно поставила инверсно упавшие серебряные коробочки. Повернувшись к миссис Трейнор, я увидела, что черты ее лица исказились от потрясения.

– Простите, госпожа Трейнор. Я честно пыталась предотвратить вы до нашего приезда.

На улице громогласно хлопнула янус машины.

Миссис Трейнор тяжко вздохнула:

– Я не читаю писем глухо как в танке от кого. Мне приходили письма. Гнусные письма. В которых говорилось, что я… И теперь моя особа на них не отвечаю. Там нет ничего, что я бы хотела услышать. – Она казалась растерянной, и старой, и очень хрупкой.

– Простите. Мне очень жаль. – Я схватила сумочку и бросилась вон.


Когда пишущий эти строки села в машину, Лили угрюмо сказала:

– Только нисколько не говори. Просто помолчи. Договорились?

– Зачем твоя милость сие сделала? – Я села за руль, зажав ключи в кулаке. – Зачем необходимо было весь портить?

– Как только симпатия на меня посмотрела, я сразу поняла, что она обо мне думает.

– Она мать, которая этак и не оправилась потом ущерб сына. А мы всего только что-нибудь нанесли ей последний удар. И ты наехала на нее, как танк. Неужели грешно было ровно подождать, на срок возлюбленная не переварит произошедшее? Почему твоя милость всех от себя отталкиваешь?

– А что ты, бес возьми, обо мне знаешь?!

– Знаю шабаш и могу бестрепетно утверждать, что ты умышленно разрушаешь связи с любым, кто с тобой сближается.

– Господи господи мой! Ты что, вновь о своих дурацких колготках?! Где уж тебе понять! Ты вообще не разбираешься в человеческих отношениях. Сидишь сидмя в своей убогой квартире, пупок развяжется ни одна душа не заходит. Твои предки как пить одарить считают тебя неудачницей. У тебя кишок тонка пусть даже запустить самую жалкую работу в мире.

– Ты не представляешь, как трудно в наше времена обнаружить работу. Так что не надо ми говорить…

– Ты неудачница! И что до этих пор хуже, ты неудачница, которая считает себя имеет все основания втемяшивать водиться других. А кто дал тебе такое право? Ты сидела у папиной кровати, смотрела, как он умирал, и ничего не попыталась сделать. Ничего! Так что аз многогрешный усильно сомневаюсь, что ты хоть малость разбираешься в том, как надо себя вести.

Тишина в машине была таковой оглушительной, что у меня, казалось, заложило уши. Я сидела, невыразительно уставившись на руль. И ждала, рано или поздно ко мне вернется дар своим чередом дышать.

Затем мы завела мотор, и мы в гробовом молчании проехали совершенно сто двадцать миль до моего дома.

Глава 15

Следующие сколько-нибудь дней ваш покорнейший слуга утилитарно не видела Лили, что меня полностью устраивало. Но крошки и грязные чашки, которые автор этих строк находила, возвращаясь с работы домой, говорили о том, что она по старинке обретается у меня. Пару раз в год по обещанию ваш покорнейший слуга чувствовала странные флуктуации в воздухе, точно бы в мое за глазами происходило черт знает что такое, чему моя особа не могла подогнуть точного определения. Но все оставалось на своих местах, сносно чрезвычайно не изменилось, и свои смутные подозрения ваш покорный слуга отнесла касаясь сложности сосуществования в одной квартире двух не ладящих в лоне собою людей. Впервые за все сие времена пишущий эти строки позволила себя признаться, что снова хочу обретаться в одиночестве.

Я позвонила сестре, и у нее хватило деликатности ни разу – ну разве сколько нераздельно раз – не сказать мне: «Я же тебе говорила!»

– В этом-то и заключается основная предмет внимания родителей, – заявила он, отчего-то причислив меня к числу родителей. – По идее, ты должна оказываться невозмутимой, понимающей, вежливой особой, способной осведомиться с любой ситуацией. Но иногда, нет-нет да и Том грубит или я валюсь с ног, мне хочется пропустить стопаря дверью или дать волю чувствам и обозвать его мелким засранцем.

Что было совершенно под боком от истины, благодаря чего зачем у меня возникали похожие чувства.

А на работе условия шли из рук чтоб обрезки твоей здесь безвыгодный было плохо, и, чтоб убедить себя колесить в аэропорт, приходилось мурлыкать по дороге песенки из шоу.

Ну а еще был Сэм.

О котором автор этих строк не насчет частностей не вспоминала.

Я не вспоминала о нем по утрам, глядючи в зеркало на свое обнаженное тело. Не вспоминала его грабки на своем теле, его пальцы, скользящие по моим багровым шрамам, вследствие того те, конечно, не делались не в эдакий мере заметными, но зато становились до некоторой степени нашей общей истории и тем самым чем-то удивительным. Не вспоминала, как одним коротким вечор аз многогрешный потеряла голову и снова почувствовала себя живой. Не вспоминала о нем, когда-никогда смотрела на влюбленные пары, что, обнявшись, проверяли билеты на самолет, на котором отправлялись в романтическое путь или какое-нибудь экзотическое луг подальше отсюда, с тем предпринимать необузданным сексом. Не вспоминала о нем по дороге на работу и с работы, когда-никогда мимо с воем проезжала «скорая». Что случалось бессчетное наличность раз. И я, естественно, не вспоминала о нем, сидя под вечер на диване пред экраном телевизора с каким-нибудь тупым шоу, сюжетик которого потом я, взять убей, не смогла бы пересказать, и чувствуя себя самой одинокой порнушницей-пикси на свете.


Позвонил Натан и оставил депеша с просьбой перезвонить. Я сомневалась, что мне захочется вслушиваться о его потрясающей жизни в Нью-Йорке, и отложила разделенный звонок на потом, стоически предвидя при этом, что вряд ли стану перезванивать. Я получила эсэмэску от Тани, где говорилось, что они вернулись из отпуска на три дня прежде через каких-то служебных дел Фрэнсиса. А еще звонил Ричард. Он сообщил, что с понедельника по пятницу ми придется заниматься в ночную смену. И, Луиза, пожалуйста, не опаздывайте. Еще раз приходится напомнить, что у вас сделано было последнее отведение .

И в результате автор сделала единственное, что пришло ми в голову, а именно отправилась на хазу в Стортфолд, врубив музыку на полную громкость, с намерением не оставаться одиноко со своими мыслями. В душе мы была пусть даже благодарна своим родителям. Сейчас автор этих строк как никогда драматично ощущала пуповину, связывающую меня с родительским домом, где меня ввек ждали фамильный устроенность и воскресный пир на столе.


– Ланч?! – досадливо выпятив мандибула и сложив шуршики на животе, воскликнул папа. – О нет! Теперь у нас не бывает воскресного ланча. Ланч – это признак патриархального ига. – (Дедушка пискливо кивнул из своего угла.) – Нет-нет! Никакого ланча. Теперь по воскресеньям автор сих строк едим сэндвичи. Или суп. Суп, очевидно, не противоречит идеям феминизма.

Трина, занимавшаяся за обеденным столом, выкатила на него глаза:

– По воскресеньям маменька ходит в класс поэзии в Образовательном центре для взрослых. И за это момент возлюбленная вряд ли успела вылиться в Андреа Дворкин [16] .

– Вот видишь, Лу? Теперь от меня ждут понимания, что такое феминизм, а эта Андреа Дворкин лишила меня чертова воскресного ланча.

– Папа, ты слишком драматизируешь.

– Это я-то драматизирую?! Воскресенье – женатый день. И у нас приходится фигурировать состоит в браке выходной ланч.

– Мама отдала семье всю свою жизнь. Почему твоя милость не позволяешь ей предоставить как например какое-то срок себя самой?

Папа ткнул в сторону Трины сложенной газетой:

– Твоя работа. Мы с твоей мамочкой были вполне счастливы, доколе твоя милость не начала внушать ей, что это не так. – (Дедушка лестно кивнул.) – У нас в настоящий момент всё-таки плоско кувырком. И я пусть даже брехун не могу бестревожно окинуть взглядом без того, воеже симпатия не назвала рекламу йогурта сексистской. И это у нее сексистское, и то у нее сексистское. А когда ваш покорный слуга принес от Эда Палмера к родным пенатам газету «Сан», в надежде боготворить спортивные странички, она швырнула ее в огонь за страницы три [17] . Час от часу не легче. Я теперь не насчет частностей не знаю, что она в следующий присест выкинет.

– Всего одно двухчасовое занятие, – не отрываясь от книг, палатально заметила Трина.

– В воскресенье.

– Папа, все в твоих руках. Я серьезно, – вмешалась пишущий эти строки в разговор.

– Что? – опустил зеницы папа. – Что?

– Твои руки… – продолжила я. – Они же тебе не для красоты даны. – (Папа нахмурился.) – Почему бы тебе самому не приготовить ланч? Сделай маме подарок к ее возвращению.

У папы от возмущения тараньки полезли на лоб.

– Чтобы ваш покорный слуга готовил выходной ланч! Чтобы я?! Луиза, я женат еще примерно тридцатка лет. И я не буду кухарничать чертов ланч! Мы так не договаривались! Я на это не подписывался! До чего наш брат докатимся, разве в воскресный день я, нацепив передник, буду расчищать картошку?! Разве сие справедливо?

– Папа, это современная жизнь.

– Современная жизнь. И ты туда же! – рассердился гора и направился к двери в сад. – Спорим, твоему чертову мистеру Трейнору готовят выходной ланч. Эта его женщина олигодон в точности не феминистка.

– А… Тогда, папа, тебе нужно населять в замке. У кого кушать замок, тому феминизм не страшен.

Мы с Триной где-то и покатились со смеху.

– Я вам чисто который скажу. Теперь ми понятно, с каких щей у вас обоих не имеется парней.

– Ой-ей-ей! Красная карточка! – Мы с Триной сразу подняли в высоту правую руку.

Папа в сердцах взмахнул газетой и протопал в сад.

Трина наградила меня лукавой ухмылкой:

– Если честно, я собиралась представить ему обработать ланч. Но… теперь?

– Ну, я не знаю. Мне бы не хотелось споспешествовать укреплению патриархального ига.

– Тогда в паб?

– Отлично. Сейчас отправлю маме эсэмэску.

Как оказалось, моя мама только лишь в пятьдесят цифра азы выходить из своей скорлупы, поначалу неуверенно, будто рак-отшельник, но затем, несомненно, с растущим энтузиазмом. Она годами не выходила одна из дому, довольствуясь своими скромными владениями, ограниченными стенами нашего домика с тремя с половиной спальнями. Но после нескольких недель в Лондоне, нет-нет да и маме пришлось глядеть за мной в больнице, она вдруг осознала, что способна на большее. Мама стала просматривать феминистские тексты, которые Трина получила в колледже в группе по повышению готовности к гендерно-ролевым стрессам. И в результате под действием алхимии сих двух событий у мамы наступило пробуждение. Она продралась через книги «Второй пол» [18] и «Я не боюсь летать» [19] , осилила книга «Женщина-евнух», а прочитав «Женскую комнату» [20] , была до экой степени потрясена явной параллелью со своей жизнью, что четыре дня по отношению ко всему не подходила к плите, прекратив забастовку всего только тогда, когда-когда обнаружила дедушкины тайные продовольственные запасы, состоявшие из четырех упаковок черствых пончиков.

– У меня по сию пору не выходят из головы сотрясение воздуха твоего Уилла, – сказала мама, при случае наша сестра уселись за столиком в саду паба, чтоб видеть, как Том скачет, сталкиваясь головами с другими детьми, по надувному замку. – У тебя всего только одна жизнь. Он ведь тебе этак говорил? – На маме была ее обычная синяя блузка с длинным рукавом, но волосы симпатия когда-то заново затянула назад, что чрезвычайно ее молодило. – Вот и я хочу подсуетиться выработать как можно больше. Например, маленько подучиться. И время от времени все же лишать резиновые перчатки.

– Папа писает крутым кипятком.

– Следи за языком.

– Это все по поводу сэндвича. Хотя его последняя ганшпуг в колеснице не заставляет сороковник дней быть влюбленным по пустыне Гоби в поисках еды.

– И вообще, это всего-навсего десятинедельный курс. Ничего, перебьется, – отрезала маманюшка и, откинувшись на спинку стула, бережливо на нас посмотрела. – Ну разве сие не чудесно? По-моему, мы не собирались втроем… пожалуй, с тех пор, когда-когда вам были вновь подростками и я брала вы в субботу в походы по магазинам.

– А Трина бесконечно ныла, что магазины – горесть зеленая.

– Да. Но исключительно потому, что Лу любила благотворительные заведения, где пахло чужими потными подмышками.

– Приятно видеть, что ты по новой носишь любимые вещи, – утвердительно кивнула мама.

И действительно, я надела ярко-желтую футболку в надежде, что она придаст ми паче весёлый вид.

Они спросили о Лили, и я ответила, что она вернулась к своей матери, но девочка вдоволь трудная, и мама с Триной кивнули, переглянувшись, точно бы не кто иной сие и ожидали от меня услышать. Я не стала выболтать им о миссис Трейнор.

– Вся эта деяния с Лили порядком странная. И я не слишком высокого мнения о ее матери. Какая нормальная родимая доверит своего ребенка чужому человеку?!

– Кстати, мамуся постоянно вернее всего говорит, – заметила Трина.

– И потом, Лу, эта твоя работа. Мне не нравится, что ты порхаешь за стойкой бара едва почто голышом. Чем-то смахивает на… Как называлось ведь заведение?

– «Хутерс» [21] , – подсказала Трина.

– Никакой сие не «Хутерс». Это аэропорт. И мои яички капитально упакованы.

– Да ее яички на фиг никому не нужны, – добавила Трина.

– Но разносить постное молоко в таком костюме – чистой воды сексизм. Если твоя милость как сим хочешь заниматься, о ту пору почему бы не устроиться на работу… ну, я не знаю… например, в парижский Диснейленд. В костюме Минни-Маус или Винни Пуха тебе пусть даже не пришлось бы являть ноги.

– И вообще, помощью двушник годы тебе стукнет тридцать, – заявила сестра. – Минни, Винни или Нелл Гвинни [22]  – выбирай сама.

– Что ж… – начала я, при случае официантка принесла нам цыпленка с чипсами. – Я об этом думаю. И да, ты права. Начиная с сегодняшнего дня постараюсь ворошиться дальше. Пожалуй, сосредоточусь на своей карьере.

– Не могла бы твоя милость сие повторить? – Сестра принялась нарезать цыпленка мелкими кусочками для Тома.

Шум в саду пока что хлеще усилился.

– Сосредоточусь на своей карьере, – уже громче повторила я.

– Нет. Свои пустословие о том, что я права. По-моему, концевой единовременно твоя милость говорила сие в девяносто седьмом году.

Мы провели в пабе чуть ли не полдня, рьяно игнорируя папины всегда побольше раздраженные эсэмэски с вопросом о том, гораздо сие я запропастились. Мама и мы с Триной наконец-то сидели неразлучно на равных, как все нормальные люди, вели большие разговоры, и нам с сестрой в центральный раз в жизни не давали указаний свыше, что делать или как себя вести. Наоборот, оказалось, что мнение и жизненная должность каждой из нас интересует остальных, как пишущий сии строки сверх ожидания обнаружили, что можем представлять решительно другую предназначение по сравнению с отведенными нам в семье, где одна считалась башковитой, вторая – безалаберной, а третья – домовитой.

Это было беда странное чувство: замечать в маме и сестре не просто родственников, которых не выбирают, а живых людей с их чувствами и переживаниями.

– Мама, – сказала автор этих строк задолго задним числом того, как Том, доев цыпленка, по новой побежал играть, и за пять минут до того, как он, к нашему стыду, вывел дутый стопор из строя до конца дня, – а ты никогда в жизни не переживала, что не сделала карьеру?

– Нет, дорогая. Мне нравилось состоять мамой. Действительно нравилось. Но за последние двум возраст столько токмо случилось. Тут волей-неволей задумаешься. – (Я терпеливо ждала продолжения.) – Я читаю обо всех сих отважных женщинах, которые изменили мир, повлияв на поступки и мысли людей. А потом смотрю на себя и думаю… будет ли кому-нибудь примерно малость не все равно, коли меня беспричинно не станет.

Мама произнесла свою тираду ровным голосом, но я подумала, что сложившаяся состояние огорчает ее сильнее, чем кажется, но она тщательно сие скрывает.

– Мама, нам не все равно, – успокоила ее я.

– Похоже, в этой жизни ваш покорнейший слуга общий ни на что не могла повлиять, да? Вот и я приблизительно считаю. Я была во всех отношениях довольна. Но я тридцатка полет делала только лишь одно дело, а теперь книги, которые ваш покорный слуга читаю, телевизор, газеты – словом, все, все, все говорит мне, что это был мартышкин труд.

Мы с Триной удивленно переглянулись.

– Мама, это вовсе не мартышкин труд. По крайней мере, для нас, – сказала я.

– Спасибо, вы добрые девочки.

– Нет, я серьезно. Ты… – Неожиданно ваш покорнейший слуга подумала о Тане Хотон-Миллер. – С тобой ты да я чувствовали себя в безопасности. И были уверены, что нас любят. Мне нравилось повторяться на флэт и знать, что ты тама нас ждешь.

Мама накрыла мою руку своей:

– Ничего, я в порядке. И я горжусь вами обеими. Тем, что каждая из вас ищет свою отойди в жизни. Правда. Но сейчас ми нужно малость назначить для себя. И это очень увлекательное занятие. Честное слово. Я люблю читать. Миссис Дин из библиотеки звонит ми всякий раз, нет-нет да и появляется что-нибудь такое, что может меня заинтересовать. Теперь у меня на очереди работы американских феминисток новой волны. Кстати, у них принимать бог интересные теории. – Мама осторожно сложила бумажную салфетку. – Но я искренне желаю, с целью они прекратили едва товарищ с другом спорить. Иногда ми приближенно и хочется столкнуть их лбами.

– А… твоя милость как и прежде не бреешь ноги?

Кажется, я зашла очень далеко. Мама зараз замкнулась и окинула меня потухшим взглядом.

– Иногда нельзя не время, чтоб у тебя открылись глазищи на явные признаки угнетения. Я сказала вашему отцу и теперь повторяю вам, девочки, что побрею обрезки всего только тогда, когда-никогда симпатия пойдет в салон, где цветущая новобрачная деваха обмажет ему лапти горячим воском, а затем сдерет всю эту красоту.


Солнце, как кусок желтого масла, неспешно таяло в небе над Стортфолдом. Я задержалась у родителей дольше, чем собиралась. Наконец мы попрощалась со своей семьей, села в машину и поехала в Лондон. Теперь ми казалось, как автор этих строк вновь обрела твердую почву под ногами. После эмоциональных взлетов и падений прошлой недели было любо-дорого поотдохнуть душой в нормальной обстановке. Да и немного рассеяться ми как и не мешало. Трина, не привыкшая представлять приманка слабости, призналась, что, наверное, останется до старости припухать в одиночестве, отмахнувшись при этом от маминых заверений, что она «просто роскошная женщина».

– Но я мать-одиночка, – сказала она. – А что вновь хуже, я совершенно не умею флиртовать. Я при всем желании не смогу окей пофлиртовать с парнем, аж разве Лиза хорош выситься у него за спиной с плакатом, где написано, что надо говорить. Всех мужчин, с которыми моя персона встречалась в последние неудовлетворительно года, чудище существование у меня ребенка, или же им нужно было от меня одно…

– Ой нет… – основные положения мама.

– …бесплатный вече по бухгалтерской отчетности, – закончила Трина.

И, посмотрев на сестру со стороны, я неожиданно ее пожалела. Она была ни чуточки права. Как бы в таком случае ни было, предназначение поднесла ми лично на блюдечке нерушимый конфигурация несомненных преимуществ: являвшийся личной собственностью здание и какое-никакое, но будущее, свободное от обязательств. Единственное, что меня останавливало, была автор этих строк сама. И сам факт, что Трина не испытывала горечи по поводу наших неравноценных шансов, не мог не впечатлять. Я даже обняла ее на прощание. Сестра одну крошку опешила, потом, заподозрив какой-то подвох, на всякий происшествие проверила, нет ли у нее на спине бумажки с надписью в виде «Пни меня!», но затем расслабилась и обняла в ответ.

– Приезжай погостить, – сказала я. – Нет, правда. Поживи у меня. Сходим на танцы. Я знаю единственный благообразный клуб. А мама присмотрит за Томом.

Сестра расхохоталась и, рано или поздно моя особа завела мотор, захлопнула дверца машины.

– Ну да. Ты танцуешь? Неужто такое возможно?

Я тронулась с места, а она целое сызнова продолжала хохотать.


Шесть дней минуя аз многогрешный вернулась до дому потом ночной смены – и попала в ночной клоб в собственной квартире. Пока автор поднималась по лестнице, наместо привычной тишины до меня доносились отдаленные звук хохота и неритмичное бабахание музыки. Я замерла, на секунду решив, что у меня галлюцинации от усталости, а затем открыла дверь.

Прямо с порога ми в нос шибанул вонь травки, столь сильный, что я безотчетно задержала дыхание. Я медленно вошла в тускло освещенную гостиную и превратилась в соляной столб, не силах сообщить картине, представшей моим глазам. Лили лежала пластом на диване, короткая годе задрана чуть ли не до пупа, во рту плохо завитый косячок. На полу подле с диваном простерлись двоечка молодых человека, точно бы айсберги в море бутылок, пустых пакетиков из-под чипсов и одноразовых полистироловых стаканчиков. А еще на полу сидели двум девочки того же возраста, что и Лили; одна, с туго затянутыми в хвост волосами, смотрела на меня, удивленно подняв брови, что собираясь спросить, а что сие пишущий эти строки здесь, собственно, делаю. Из стереосистемы грохотала музыка. Судя по пустым банкам из-под пива и переполненным пепельницам, нощь была долгой.

– Ой! – утрированно во всё горло воскликнула Лили. – При-иве-е-ет!

– Что ты такое творишь?!

– Да мы тутовник зависали невдалеке и типа пропустили окончательный автобус, вот я и подумала, что мы можем тотально пробыть у тебя. Ты ведь не против, а?

Я была до тех пор ошарашена, что не сразу обрела вклад речи.

– Нет! – отрезала я. – На самом деле возражаю.

– Ой-ей-ей! – зашлась в идиотском смехе Лили.

Я осталась подыматься на пороге, бросив сумку на пол. Я оглядела первенствующий в гостиной бардак:

– Все! Вечеринка окончена! Даю вам пяточек минут, с намерением за собой прибрать. А потом выметайтесь!

– Господи! Я так и знала. Теперь твоя милость начнешь занудствовать! Я так и знала! – Лили с трагическим видом опять откинулась на подушки.

Ее речь была невнятной, движения заторможены под действием… Чего? Наркотиков? Я продолжала ждать. Короткую, но крайне напряженную повремени ребята в упор смотрели на меня, открыто оценивая, стоит ли им вставать, или можно и дальше сидеть.

Одна из девиц с шумом втянула в себя воздух.

– Четыре минуты, – как на ладони произнесла я. – Все. Время пошло.

Быть может, мой праведный запальчивость придал ми властности. Быть может, они только с виду были такие храбрые. Но они медленно, безраздельно за другим, поднялись на ноги и проскочили мимо меня в сторону входной двери. Парень, замыкавший шествие, уже в дверях демонстративно поднял руку с банкой пива, а затем швырнул банку на пол, в результате почему эль растеклось по стене и ковру. Я пинком шлепанцы захлопнула за ними плита и подняла банку. К тому времени, как я добралась до Лили, меня положительно трясло от гнева.

– Что, черт бы тебя побрал, ты себе позволяешь?!

– Блин! Всего просто-напросто небольшую толику друзей, было бы о чем говорить.

– Лили, это не твоя квартира. И ты не имеешь права, от случая к случаю вздумается, доводить семо людей…

И тут меня что осенило. Я вспомнила странное ощущеньице непорядка, которое у меня появилось задним числом возвращения восвояси неделю назад.

– Боже мой, ты уже делала такое раньше, да? На прошлой неделе? Ты приводила семо гостей и свалила под моим приходом.

Лили косолапо поднялась на ноги. Одернула юбку и провела рукой по спутанным волосам. Косметика около мигалки размазалась, на шее – то ли кровоподтек, то ли засос.

– Господи! Ну почему твоя милость постоянно устраиваешь столько шума с подачи ерунды? Просто знакомые ребята. Только и делов.

– В моем доме.

– Это трудно наречь домом, аль нет? Никакой мебели, все совершенно безликое. Нет даже картин на стенах. Не квартира… а гараж. Гараж без машины. На автозаправках и то временем случается уютнее.

– Квартира моя. Как хочу, так и живу. И тебя сие не касается.

Лили приглушенно рыгнула и помахала пизда ртом ладошкой.

– Фу! Воняет кебабом. – Она прошлепала на кухню, где, распахнув дверцы всех шкафчиков, только лишь в третьем из них нашла стакан. Налила воды и, сделав больший глоток, продолжила: – И у тебя ажно отсутствует нормального телика. Уж не знаю, у кого неотложно не возбраняется столкнуться кино восемнадцать дюймов.

Я принялась избирать с пола банки и запихивать их в первый попавшийся под руку пластмассовый мешок.

– Итак, кто это был?

– Без понятия. Просто люди.

– Ты не знаешь?

– Ну, предположим, друзья, – неудовлетворенно передернула плечами Лили. – Люди, с которыми автор клубимся.

– Так вы познакомились в клубе?

– Угу. Клубимся. Брр! Брр-брр! Мне кажется, ты сейчас спецом тупишь. Да. Друзья, которых аз многогрешный встретила в клубе. То, что положено у нормальных людей. Понимаешь? Иметь друзей, с которыми не грех уродиться развлечься.

Она швырнула лампада в тазик для мытья посуды, где он звучно треснул, и, наградив меня уничтожающим взглядом, вышла из кухни.

И у меня паче чаяния екнуло сердце. Я ринулась в свою комнату, выдвинула покрывной ларец комода и принялась надрывно рыться в белье в поисках ювелирной коробочки с бабушкиной цепочкой и обручальным кольцом. Потом остановилась и сделала большой вдох, пытаясь доказать себя, что все мастерство в моем паническом состоянии и именно благодаря тому аз многогрешный не вижу коробочку. Конечно симпатия там. Куда ей деться? Я принялась удалять манатки из ящика, тщательно проверяя каждую из них, а затем швыряя на кровать.

– Они сюда входили?! – крикнула я.

В дверях спальни появилась Лили.

– Ты о чем?

– Твои друзья. Они входили ко мне в спальню? Где мои драгоценности?

– Драгоценности?

– О нет! О нет! – Я начала выдвигать весь ящики подряд, вываливая их предмет на пол. – Где они? О нет! А где моя бытие для экстренных нужд?! – Я повернулась к Лили. – Кто это был? Как их зовут? – (Лили приёмом притихла.) – Лили!

– Я н-не знаю.

– Как это твоя милость не знаешь? Ты же говорила, они твои друзья.

– Просто… знакомые из клуба. Митч. И… Лиз. Нет, не помню.

Я бросилась к входной двери, как вихрь промчалась по коридору и кубарем скатилась по лестнице. Но к тому моменту, как я оказалась у парадной двери, на улице уже, естественно, пустынно не было. И только запоздалый автобус, сияя огнями, неторопливо уплывал по темной дороге в сторону Ватерлоо.

С минуту моя персона несложно стояла на пороге, пытаясь отдышаться. Затем закрыла глаза, воеже удержать слезы, а когда до меня дошло, что именно аз многогрешный потеряла, расслабленно уронила руки. Бабушкины ошейник и тонкая золотая цепочка с кулоном, которые ваш покорный слуга помнила с детства. И сейчас мы еще знала, что больше никогда в жизни их не увижу. В нашей семье было нимало скудно вещей, передававшихся по наследству, а теперь и этого не осталось. Я медленно повернулась и устало поплелась наверх.

Когда мы открыла плита в квартиру, Лили ждала меня в прихожей.

– Мне очень жаль, – тихонько сказала она. – Я не знала, что они могут выкрать твои вещи.

– Уходи, Лили, – бросила я.

– Они казались положительно милыми. Мне надо было подумать…

– Я отработала днесь тринадцать часов. А сейчас аз многогрешный хочу понять, что именно пропало, а потом пройти спать. Твоя мамашенька сделано вернулась из отпуска. Так что отправляйся-ка твоя милость полегче к себе домой.

– Но я…

– Нет, с меня довольно. – Я медленно выпрямилась и перевела дух. – Знаешь, в чем разность в лоне тобой и твоим отцом? Даже когда-когда ему было капли плохо, он никогда не вел себя по-свински.

Она посмотрела на меня так, личиной моя особа ударила ее, но мне было наплевать.

– Я сыта по горло, Лили. – Я достала из кошелька двадцатифунтовую банкноту и протянула ей. – Вот. Тебе на такси.

Она посмотрела на деньги, потом – на меня и тяжело сглотнула. Провела рукой по волосам и понуро прошла в гостиную.

Сняв куртку, я посмотрелась в зеркало над комодом. Вид у меня был – пригожее в гроб кладут. Бледная, измученная и разбитая.

– И оставь ключи! – крикнула я.

В квартире следственно аспидски тихо. Затем звякнули ключи, брошенные на кухонный прилавок, хлопнула входная дверь – и Лили исчезла.

Глава 16

Уилл, я все испортила.

Я задумчиво поджала коленки к груди. И попыталась представить, что сказал бы Уилл, если бы увидел меня сейчас, но я значительнее не слышала его голоса у себя в голове, и от этого ми получается вовсе грустно.

Что мне в настоящий момент делать?

Я поняла, что больше не могу быть в квартире. Мне вдруг показалось, как бы возлюбленная со всей полнотой пропиталась моими проблемами. Поощрительный приз, что моя персона профукала. Хотя да не сделаете позволительно было подсчитывать своим домом квартиру, которая досталась тебе неправедным путем? Пожалуй, есть смысл ее слупить и вложить монета во что-нибудь другое. Но тогда идеже ми жить?

Я подумала о своей работе, о рефлекторных спазмах в животе при звуках кельтской свирели пусть даже по телевизору, о Ричарде, с его особым безмездно приказать меня прочитать собственную никчемность.

Я подумала о Лили, отметив про себя, как ужасно давит тишина, когда-никогда твоя милость знаешь, что в доме, помимо тебя, пустынно кто в отсутствии и не будет. Интересно, где она сейчас? Но об этом отличается как небо через земли не вспоминать.


Дождь понемногу шел на убыль, слабея чуть ли не сконфуженно, можно подумать безвременье не могла подробно понять, что на нее внезапно нашло. Я оделась, пропылесосила квартиру, вынесла мешки с мусором, напоминавшим о вчерашней вечеринке. И отправилась на цветочный рынок, в основном затем, чтоб было нежели заняться. Всегда надобно чрезмерный раз в год по обещанию выдраться из дому , говорил Марк. Я решила покупаться в веселую суету Коламбия-роуд, с ее яркими цветочными лотками и толпами покупателей. Я нацепила на лицо улыбку, не на шутку напугав тем самым Самира, от случая к случаю покупала у него шафран («Черт, ты что, обкурилась?»), и нырнула в море цветов.

Я заказала себя кофей в маленькой кофейне, села за столик и принялась заботиться за бурлящей жизнью рынка насквозь запотевшую витрину, истово игнорируя оный факт, что я на этом месте одинарный уединенный посетитель. Затем прогулялась по мокрому рынку, вдыхая терпкие, пьянящие духи лилий, любуясь бутонами пионов и роз, украшенными стеклянными бусинками дождя, и в результате купила комплект георгинов, и при этом меня не покидало ощущение, как ваш покорнейший слуга играю какую-то чужую роль. Я стала фигурой с рекламы: незамужняя городская деваха в погоне за лондонской мечтой.

И я пошла домой, бережно держа в руке георгины и по возможности стараясь не хромать, и все сие срок у меня в голове звучал неотвязчивый голос: Ой, и кого твоя милость сим хочешь обмануть?


Унылый сумерки тянулся до бесконечности, так же как и часы одиночества. Я закончила с уборкой квартиры, достала сигаретные окурки из унитаза, посмотрела телевизор, постирала униформу. Налила себя ванну с душистой пеной, но уже сквозь отлично минут вылезла оттуда, с намерением не оставаться одиноко со своими мыслями. Я не могла телефонуть сестре или маме, так как знала, что с ними данный штучка не пройдет, а потому не имело смысла сказаться счастливой.

В результате пишущий эти строки залезла в прикроватную тумбочку и вытащила весточка Уилла, которое получила задним числом его смерти в Париже, гораздо приехала полная надежд вчинить новую жизнь. Я бережно разгладила затертые складки бумаги, спустя время аккуратно, аккуратно дорогостоящий пергамент, развернула письмо. В свое время, особенно в первый год, я каждый вечеринка перечитывала эпистола Уилла, ровно пытаясь представить, что он поблизости со мной. Правда, в последнее момент мы дала себя обет остающийся крата не перечитывать письмо, с целью оно не утратило своей магической силы, а слова не потеряли смысла. Но сейчас мы как никогда пронизывающе в них нуждалась.

Компьютерный текст, но для меня такой же дорогой, как если бы возлюбленный был написан собственной рукой Уилла; эти распечатанные на лазерном принтере строки хранили остаточные подгребки его энергии.

Поначалу тебе склифосовский не по себе в изменившемся мире. Покидать уютное гнездышко век непривычно… В тебе живет голод, Кларк. Бесстрашие. Просто твоя милость похоронила его, как и большинство людей.

Просто живи хорошо. Просто живи.

Я в тысячный крата перечитала фразы мужчины, тот или иной некогда поверил в меня, и зарыдала, уткнув голову в колени.


Телефонный звонок, чрезмерно близко, стойком над ухом, и я в мгновение проснулась. Дрожащей рукой взяла трубку, непроизвольно отметив время. Два часа ночи. И сразу же обычный нервный страх.

– Лили?

– Что? Лу, это ты? – донесся до меня известный плотный бас Натана.

– Натан, неотложно двум часа ночи.

– Вот черт! Постоянно забываю о разнице во времени. Прости. Ну что, может, перезвонить тебе потом?

Сев на кровати, я устало потерла лицо.

– Нет-нет… Я… беда рада слышать тебя. – Я включила лампу на прикроватной тумбочке. – Как поживаешь?

– Хорошо! Я опять в Нью-Йорке.

– Здорово!

– Ага. Было шелом перевидеть стариков и все такое, но через пару недель ми еще не терпелось вернуться в Нью-Йорк. Это не город, а эпическая поэма.

Я выдавила улыбку в надежде, что Натан по моему голосу поймет, что я улыбаюсь:

– Натан, это просто здорово. Я очень за тебя рада.

– А ты всегда покамест довольна работой в своем баре?

– Да, вроде до сей времени нормально.

– А не хочешь… узнать на своем опыте что-нибудь другое?

– Ну, ты во всяком случае знаешь, рано или поздно состояние ничуть плохи, то начинаешь себя говорить: «Все могло бы составлять неизмеримо хуже. Я могла бы коптеть кем-то, кому нужно есть урны для собачьих какашек». Что ж, неуклонно сейчас я, скорее, согласилась бы изымать собачьи какашки.

– Тогда у меня очищать к тебе предложение.

– Натан, я постоянно получаю от посетителей самые различные предложения. И я всякий раз клянусь «нет».

– Ха-ха! Смешно. Тут открывается интересная вакансия. Работа на семью, у которой аз многогрешный живу. И я зараз подумал о тебе.

Жена мистера Гупника, как объяснил Натан, не была типичной женой воротилы с Уолл-стрит. Она не любила «шопинг и все сии ланчи». Родом из Польши, политическая эмигрантка, склонная к слабовыраженной депрессии. Ей очень одиноко, а помощница по дому, по национальности гватемалка, и двух слов связать не может.

Поэтому мистер Гупник хотел бы сыскать заслуживающего доверия человека, какой мог бы сколотить компанию его жене в течение дня, помогал бы ей с детьми и им обоим во время путешествий.

– Ему нужна для семьи новобрачная помощница. Надежная и жизнерадостная. И которая не станет трепездонить об их личной жизни.

– А он знает о…

– Я при первой встрече рассказал ему об Уилле, но мистер Гупник еще успел обнаружить мою подноготную. И его сия регесты не остановила. Даже наоборот. Он сказал, его здорово впечатлило, что мы выполняли желания Уилла и никогда не продавали близкие истории о нем. – Натан нашел паузу. – Я, кажется, несколько понял. Лу, люди такого уровня в большинстве случаев сумме ценят исправность и благоразумие. Нет, конечно, беда мирово не быть идиотом и хорошо действовать свою работу. И все же главное – это личная преданность.

В моей голове тотчас же закружились в темпе вальса радужные мысли. Я даже поднесла радиотелефон к глазам, но потом вновь прижала его к уху.

– Неужели… аз многогрешный по сию пору вновь сплю?

– Но это далече не увеселительная прогулка. Много работы, длительный день. Но вот сколько моя особа тебе, подруга, скажу. Я еще отродясь что-то около важно не проводил время.

Я нервно взъерошила волосы. Вспомнила о баре с его безлетно недовольными посетителями и постоянно цепляющимся ко мне Ричардом. Вспомнила об этой квартире, в стенах которой ваш покорный слуга задыхалась.

– Ну не знаю. Это… Я имею в виду, все это кажется…

– Лу, это грин-карта. – Натан понизил голос. – Это твое сожительство на полном пансионе. Это Нью-Йорк. Послушай. Он человек, убедительный вопросы. Работай не жалея сил, и он позаботится о тебе. Он умный, он справедливый. Давай приезжай сюда. Покажи ему, на что твоя милость способна, и перед тобой откроются такие перспективы, о которых твоя милость и не смела мечтать. Я серьезно. Не думай об этом как о работе няней. Думай об этом как о воротах в большой мир.

– Нет, я правда не знаю…

– Что, не хочешь покидать своего бойфренда?

Я замялась:

– Нет. Но тут столько токмо произошло. Я не была… – Ох, всего и не объяснишь. Слишком счета для двух часов ночи.

– Я знаю, для тебя сие было большим ударом. Да и для всех нас тоже. Но ты должна формироваться дальше.

– Только не вздумай говорить, что Уилл хотел бы вот поэтому и есть этого.

– Хорошо. – Натан безусловно про себя произнес то, что я боялась услышать.

Я попыталась намылиться с мыслями:

– А мне придется прикатывать в Нью-Йорк на интервью?

– Лето они общепринято проводят в Хэмптонсе. Поэтому они ищут человека, готового приняться к работе в сентябре. В принципе, у тебя до этот поры цифра недель. Если суждение мистера Гупника тебя заинтересует, он возьмет у тебя собеседование по скайпу, разберется с нужными тебе бумагами – и можно начинать, – сказал Натан и менее победительно добавил: – Правда, будут и другие претенденты. Слишком стрела-змея хорошая вакансия. Но он ми доверяет. Если моя персона замолвлю за кого-нибудь словечко, считай, он почти сколько принят. Ну что, мне вводить тебя в игру? Да? Значит, да?

Я ответила, внятно не успев подумать:

– Угу… да. Да.

– Здорово! Если будут вопросы, отправь ми имейл. А я пришлю тебе фотки.

– Натан?

– Лу, ну все. Надо бежать. Старик меня сейчас вызывает.

– Спасибо. Спасибо, что вспомнил обо мне.

Натан крошку помолчал и сказал:

– Мне ни с кем где-то не хочется поэкспериментировать на пару, как с тобой, подруга.


После его звонка ми сейчас было не уснуть. Я лежала, смотря в темный верхушка и гадая, а не приснился ли мне, случайно, совещание с Натаном, а мозг, распаленный грандиозностью открывающихся перспектив, неравно сие все же не сон, попросту кипел. В четыре часа моя персона встала, отправила Натану по имейлу кучу вопросов и тотчас же получила ответ.


Семья нормальная. Богатые ввек не бывают нормальными (!), но эти – хорошие люди. Минимум трагедий.

У тебя короче собственная апартамент с ванной. Кухню автор сих строк будем расторгать с экономкой. Она вполне ничего. Чуть старше нас.

В чужие состояние не лезет.

Часы работы регламентированы. Восемь – в худшем случае десять – часов в день. В качестве компенсации получишь отгул. Возможно, тебе захочется вызубрить польский!


Заснула ваш покорнейший слуга уж на рассвете, мне снились манхэттенские дуплексы и оживленные улицы. А когда пишущий эти строки проснулась, меня еще ждал имейл.


Дорогая обращение Кларк!

Натан сказал, что вас может обратить получи себя внимание формулировка потрубить у нас дома. Не могли бы наш брат скоротать беседа соответственно скайпу в четверг вечор в 20:00 по Гринвичу (15:00 по стандартному восточному времени)?

Искренне ваш,

отражение льва М. Гупник.


Добрых двадцать минут ваш покорный слуга сидела, уставившись на письмо – наглядное доказательство тому, что мне сие постоянно не приснилось. Потом встала, приняла душ, налила себя кружку крепкого кофеек и набрала ответ. Не будет никакого вреда, неравно моя особа соглашусь на интервью, сказала аз многогрешный себе. Все равно при наличии кучи высокопрофессиональных кандидатов из Нью-Йорка каста производство ми не светит. Но попытка не пытка. И помимо итого прочего, жуть лечебный опыт. По крайней мере, я смогу считать, что не сижу сложа руки, а двигаюсь вперед.

Прежде нежели смотаться на работу, я осторожно взяла цидулка Уилла с прикроватной тумбочки. Прижалась к бумаге губами, по прошествии времени педантично сложила и снова убрала в ящик.

Спасибо тебе , в глубине сердца поблагодарила аз многогрешный Уилла.


На этой неделе наша совокупность психологической поддержки присутствовала в несколько урезанном составе. Наташа уехала отдыхать, так же как и Джейк. Последнее меня порадовало, но одновременно и чуть-чуть расстроило, а пишущий эти строки твердо не могла понять. Темой нашей сегодняшней встречи было «Если бы ваш покорнейший слуга был в силах оборотить минута вспять», вследствие чего Уильям с Сунилом на радостях битых один с половиной часа мурлыкали и насвистывали непохожие вариации песни Шер.

Я слушала, как Фред жалеет, что проводил через силу бесчисленно времени на работе, а Сунил сетовал на то, что не успел всамделишно сродниться со своим братом («Ведь по всем статьям кажется, что их родные бесконечно будут рядом, да? Но неожиданно оглянешься, а их поуже нет»), и у меня непроизвольно возник вопрос: стоило ли суммарно подоспеть семо сегодня?

Пару разок в моей душе затеплилась надежда, что группа способна на поверку помочь. Однако по большей части ми казалось, что наши встречи – бесплодная издержки времени, когда-никогда вовсе чужие семя за неимением разный компании битый час жалуются на жизнь. Наверное, я просто не в том настроении, решила я. Не было ни сострадания, ни ощущения родства душ. Я чувствовала себя усталой и раздраженной, от сидения на неудобном пластиковом стуле чрезвычайно разболелось бедро, и я решила, что пользы для моего психического здоровья от этих встреч не больше, чем от просмотра сериала «Жители Ист-Энда» по телику. Плюс вафля истинно оказалось отвратным.

Линн, мать-одиночка, поведала нам, как поссорилась по вине туман спортивных штанов со своей старшей сестрой за два дня до ее смерти.

– Я обвинила ее в том, что она взяла мои штаны, так как она всегда таскала у меня вещи. А она, как обычно, заявила, что я ошибаюсь. – (Марк стиснув зубы ждал, а я думала о том, что неплохо было бы утвердить обезболивающее.) – А потом ее сбил автобус, и все было кончено. Я увидела ее по новой поуже в морге. И когда пишущий эти строки стала рыться в шкафу в поисках темной одежды для похорон, угадайте, что я в дальнейшем нашла?

– Штаны от спортивного костюма, – подал реплику Фред.

– Очень тяжело, при случае остаются нерешенные проблемы, – произнес Марк. – Мне кажется, с намерением не травмировать собственную психику, часом полезнее вскидывать глаза на кого на вещи шире.

– Ну да. Можно удариться во что кого-то и в то же сезон обматерить его, неравно некто взял твои спортивные штаны, – бесстрастно заметил Уильям.

Сегодня ми не хотелось говорить. Ведь ваш покорнейший слуга пришла семо чудно для того, с тем не сидеть в одиночестве в угнетающей тишине своей квартиры. Но если приблизительно и дальше пойдет, то я в корне могу останавливаться одной из тех неадекватных особ, которые в таковский мере нуждаются в общении, что начинают наводить речь с попутчиками в поезде или по десять минут выбирают какую-нибудь ерунду в ближайшем магазинчике и еще длительнее расплачиваются за сделанную покупку. Я настолько углубилась в размышления о том, не является ли символичным то, что я совершенно внове обсуждала с Самиром из углового магазина совершенства своего бандажа, что пропустила мимо ушей сотрясение воздуха Дафны о том, как бы ей желательно подойти в тот число с работы на час раньше, и не сразу обнаружила, что Дафна сидит недалеко со мной, вся в слезах.

– Дафна?

– Простите, для бога. Это самое «если бы» не выходит у меня из головы. Если бы аз многогрешный не остановилась поболтать с дамой из цветочного киоска. Если бы аз многогрешный не провозилась с дурацким гроссбухом и пришла бы с работы пораньше. Если бы мы вернулась вовремя, составлять может, сумела бы его уластить не делать того, что он сделал. Быть может, я смогла бы доказать ему, что жизнь – хорошая штука.

Мася передал ми коробку с бумажными салфетками, и я расчетливо положила ее Дафне на колени.

– Дафна, а твой сожитель заранее пытался сблизить взаимоотношения с жизнью?

Она кивнула и громко высморкалась.

– Несколько раз. У него с юных планирование отмечались приступы «хандры», как мы сие называли. И когда такое случалось, я старалась не оставлять его одного, ибо ась? ми начинало казаться, личиной дьявол меня не слышит. И не имело вполне никакого значения, что я говорила. Поэтому мы нередко сказывалась недужливый и оставалась с ним дома, с тем примерно несколько развлечь его. Понимаете? Делала его любимые сэндвичи. Сидела рядом с ним на диване. Конечно, ничто такого особенного. Но я пыталась показать ему, что я с ним. Наверное, как поэтому я, в отличие от других девушек, так и не получила повышения на работе. Видите ли, мне постоянно приходилось отпрашиваться.

– Депрессия – как собака брюхатая вещь. И не только для того, кто ею страдает.

– А он принимал лекарства?

– Ох нет. Депрессия у него была… противоположный природы. Биохимия… туточки ни при чем.

– А ты уверена? Я хочу сказать, что депрессия не всегда поддается диагностике.

Минуту-другую Дафна сидела, отсутствующе уставившись в пол, а затем резким движением вскинула голову:

– Он был гомосексуалистом. – Дафна, крошечку раскрасневшаяся, смотрела на нас в упор, будто предостерегая от лишних комментариев. Она произнесла сие дисфемизм как на ладони и по слогам. – Я никому об этом не рассказывала. Но он воистину был гомосексуалистом. Отсюда и его депрессия. Но он был таким хорошим человеком и не хотел наносить ми боль. Поэтому спирт и не пытался… организовывать близкие обстановка на стороне. Наверное, боялся, что я буду его стыдиться.

– Дафна, а с чего твоя милость взяла, что он был геем?

– Нашла кое-какие вещи. Однажды, если искала его галстук. Эти самые журналы. Где мужчины занимаются любовью с мужчинами. В нижнем ящике. Вряд ли рядовой парень стал бы хранить подобные журналы.

Фред сколько-нибудь напрягся.

– Конечно нет, – сказал он.

– Я никогда не упоминала об этих журналах, – продолжила Дафна. – Просто засунула их вспять туда, где они лежали. С тех пор безвыездно вмиг встало на место. Он никогда не был чрезвычайно охоч до секса. Но я считала, что мне повезло. Понимаете? Потому что-то автор в свою очередь не охотница до этого дела. Наверное, виноваты монахини. После их нравоучений исключительно при одной мысли о сексе твоя милость одновременно чувствовала себя грязной. Поэтому, выйдя замуж за славного человека, каковой не пытался малость что такое? затащить меня в постель, я решила, якобы ваш покорный слуга счастливейшая девушка на свете. Конечно, я не отказалась бы заиметь ребятишками… Это было бы чудесно. Но… – вздохнула Дафна, – мы никогда оторванно не говорили о таких вещах. В наши существование сие было раз как-то не принято. А сейчас… автор этих строк жалею, что мы сего не сделали. Оглядываясь назад, я думаю: какая напрасная затрата времени.

– Так ты считаешь, если бы ваша милость между тем поговорили по душам, то что-нибудь изменилось бы?

– Ну, теперь решительно часть времена, будто нет? Сейчас по заведенному порядку оказываться гомосексуалистом. Мой знакомый из химчистки гомосексуалист, и он экий дорогой человек. Да, мне конечно было бы отчаянно расплеваться с мужем, но если возлюбленный страдал по вине того, что чувствовал себя загнанным в угол, тогда… я бы отпустила его. Непременно. Я никогда не хотела безлюдно сбывать в угол. Мне просто хотелось, с намерением симпатия стал трошки счастливее.

Лицо Дафны сморщилось, и я поспешила ее обнять. Волосы у нее пахли лаком и тушеной бараниной.

– Ну будет, склифосовский тебе, старушка. – Фред стесненно потрепал Дафну по плечу. – Уверен, он знал, что ты во всякое время желала ему всего добра.

– Фред, ты действительно таково думаешь? – Голос Дафны дрожал.

Фред смело кивнул:

– Да. И ты всецело права. Тогда совершенно было иначе. Тебе не в чем себя винить.

– Дафна, это очень по-мужски с твоей стороны уделить с нами своей историей. Спасибо, – отзывчиво улыбнулся Марк. – И я неложно восхищаюсь твоей способностью ухватить себя в руки и двигаться дальше. Иногда, дай тебе легко испытать на себе дежурный день, нужно взять на вооружение нечеловеческие усилия.

Когда моя персона опустила глаза, то обнаружила, что Дафна взяла меня за руку. Ее пухлые щипанцы переплелись с моими. Я ответила ей нежным пожатием. И, даже не успев дельно подумать, я начала говорить:

– Я тоже сделала кое-что такое, что хотела бы изменить. – (И все тотчас же подняли на меня глаза.) – Я познакомилась с дочерью Уилла. Она возникла можно представить из ниоткуда, и я решила, что это поможет ми заключить мир с его смертью, но в результате автор этих строк чувствую себя так, будто…

Все дружно уставились на меня. Фред нашел удивленное лицо.

– Что?!

– А кто эдакий Уилл? – спросил Фред.

– Ты вроде говорила, что его зовут Билл.

И я хоть несильно обмякла на своем жестком стуле.

– Уилл и есть Билл. Просто заранее ми не хотелось читать его прозвище вслух.

По залу пробежал спокойный ропот.

Дафна похлопала меня по руке:

– Не волнуйся, дорогая. Это ведь попросту имя. В предыдущей группе у нас была женщина, которая по отношению ко всему по сию пору придумала. Она говорила, якобы ее малолетка умер от лейкемии. А оказалось, что у нее на хазе даже если монета рыбки в жизнь не не было.

– Все нормально, Луиза. Ты можешь с нами об этом поговорить.

Маркуха наградил меня своим особым выразительным взглядом. Я ответила ему сдержанной улыбкой, дав понять, что его посыл принят. И что Уилл не был золотисто-золотой рыбкой. Какого черта!  – подумала я. Моя жизнь запутана не больше, чем у других.

И тогда аз многогрешный им всё-таки рассказала. Рассказала о появлении Лили и о том, что я рассчитывала выкопать с ней согласованность и способствовать воссоединению семьи, которое бы всех осчастливило, и как меня расстроила собственная наивность.

– У меня такое чувство, личиной ваш покорный слуга подвела Уилла. Всех подвела. В очередной раз, – призналась я. – А теперь Лили ушла, и я не устаю наведываться о чем себя, что можно было бы произвести по-другому, но, в сущности, прямо боюсь отнестись правде в глаза. Ведь у меня не хватило ни силы духа, ни смелости жениться по сию пору под контроль и как-то исправить.

– Но твои вещи! Они ведь украли твои драгоценности! – Дафна накрыла мою руку своей мягкой влажной ладошкой. – Ты имела полное имеет право рассердиться.

– То, что у нее не было отца, еще не дает ей компетенция направлять себя как последняя сучка, – сказал Сунил.

– Ну, вообще-то, с твоей стороны было уж аспидски вежливо лукнуть ее пожить. Я бы не рискнула, – заметила Дафна.

– Луиза, а как, по-твоему, поступил бы на твоем месте ее отец? – Туся налил себя очередную чашку кофе, и я сразу пожалела, что у нас перевелся синь порох покрепче.

– Не знаю, – ответила я. – Но у него был подарок доставать совершенно под свой контроль. И это более того сколько дьявол не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он бы сделал манера забаррикадировать ее затихнуть валять дурака. Так или иначе, он сумел бы родить ее в чувство.

– А ты, часом, не идеализируешь его? – засомневался Фред. – На восьмой неделе занятий автор сих строк всегда занимаемся идеализацией. Ведь пишущий эти строки в свой черед делаю из Джилли чуть ли не святую. Правда, Марк? И я забыл, что в душе симпатия бесконечно плечик близкие следки на кронштейн для занавески, чем доводила меня до бешенства.

– Возможно, батька твоей Лили не смог бы ей вничью помочь. Откуда тебе знать. Возможно, они вообще не переносили бы наперсник друга.

– Судя по всему, у этой юной госпожа ахти необычный характер, – произнес Марк. – И мне кажется, ты дала ей столько шансов, как смогла. Но, Луиза… порой формироваться в будущем означает в том числе и то, что мы должны себя недавно защищать. И быть может, бессознательно твоя милость сие поняла. Если Лили вносит в твою житьё неурядица и негатив, то в данный момент ты, возможно, приняла исключительно верное решение.

– О да. – Все члены нашей группы чохом закивали. – Не казни себя. Ты ведь предприимчивый человек.

Они были такими милыми и так одобрительно ми улыбались, открыто желая меня подбодрить.

И я им приблизительно поверила.


Во вторник ваш покорнейший слуга предупредила Веру, что отлучусь на десять минут, невразумительно намекнув на женские проблемы, и она кивнула, будто желая наградить ми понять, что женская жизнь – это одни сплошные проблемы, и пробормотала, что после неуклонно расскажет ми о своих фибромах. И вот, прихватив с собой ноутбук, я поспешила в женский туалет – единственное место, где Ричард не мог меня достать. Набросила сверх униформы блузку, положила субноутбук недалеко раковин и подключилась к бесплатному в течение тридцати минут аэропортовскому Интернету, присевши из первых рук в противовес экрана. Звонок скайпа мистера Гупника раздался словно бы в пять часов, от случая к случаю автор этих строк с горем пополам успела свезти с головы кучерявый накладка ирландской танцовщицы.

И хотя ваш покорнейший слуга видела едва пиксельное карточка лица Леонарда Гупника, я могла храбро сказать, что он богат. Великолепно постриженные растительность цвета перца с солью. Даже на моем маленьком экране мистер Гупник выглядел адски властным, и говорил он, не тратя лишних слов. Ну а кроме всего, у него за спиной на стене висели в золоченых рамах картины старых мастеров.

Он не стал предлагать о моих школьных оценках, квалификации или резюме и почему моя особа стою на фоне сушилки для рук. Он проглядел какие-то бумаги, а затем поинтересовался, в каких ваш покорный слуга отношениях с Трейнорами.

– В хороших! Не сомневаюсь, они дадут ми рекомендации. В любом случае ваш покорнейший слуга с ними задолго увижусь. Мы отлично ладим, невзирая на прискорбные обстоятельства…

– Окончания вашей службы у них. – У него был низенький баритон уверенного в себе человека. – Да, Натан рассказал ми о той ситуации. Оказаться впутанной в такую историю – произведение не слишком приятная.

– Да, вы правы, – замявшись, ответила я. – Но я горжусь, что была в известной степени жизни Уилла.

Он явно взял себя на заметку мои слова.

– А чем вас занимались со временем того?

– Хм, немного путешествовала, в основном по Европе, что оказалось… познавательно. Путешествовать век хорошо. И открывает преддверие тобой перспективы. Очевидно. – Я попыталась улыбнуться. – А сейчас моя особа работаю в аэропорту, но реально сие не то… – Не успела автор этих строк завершить фразу, как дверь отворилась и в туалет вошла барышня с чемоданом на колесиках. Я передвинула ноутбук, уповая на то, что мистер Гупник не слышал, как дама прошла в кабинку. – Словом, это не то, чем бы пишущий эти строки хотела работать на долгосрочной основе.

Умоляю, не надо что-то около звонко п равным образом сать!  – про себя обратилась моя персона к женщине.

Мистер Гупник задал ми порядочно вопросов о моих текущих обязанностях и размере зарплаты. Я изо всех сил старалась не замечать звука спускаемой воды и смотрела непосредственно перед собой, тотально игнорируя вышедшую из кабинки даму.

– А что ваш брат хотите… – начал мистер Гупник, но дама тем временем протиснулась мимо меня к сушилке для рук, которая ужасающе загудела торчмя над ухом. Мистер Гупник нахмурился.

– Мистер Гупник, пожалуйста, подождите секундочку. – Накрыв большим пальцем то, что, по моим представлениям, было микрофоном, я крикнула даме: – Им нельзя пользоваться! Он… сломан.

Она повернулась ко мне, стряхивая воду с идеально наманикюренных рук, а затем который раз включила сушилку.

– А вот и нет. Где тогда табличка «Не работает»?

– Перегорел. Внезапно. Это очень-очень опасно.

Она подозрительно покосилась на меня, затем – на сушилку для рук и вышла, волоком за собой чемодан. Я подперла проем стулом, ради в туалет не входили посторонние, и снова села прежде экраном ноутбука.

– Извините. Просто наемный рабочий момент, и это немножко…

Он снова углубился в изучение бумаг:

– Натан говорил, что с вами а сейчас что-л. делает произошел горевой случай.

Я нервно сглотнула:

– Да. Но сейчас ми ощутительно лучше. Я уже без мала здорова. Все отлично, за исключением неужели что-нибудь легкой хромоты.

– Что ж, такое иногда и с лучшими из нас, – заметил некто с тонкой улыбкой, и я улыбнулась в ответ.

Кто-то пытался проникнуть в туалет, и я паки передвинулась, навалившись на дверь по всем статьям телом.

– Итак, что же было для вас самым тяжелым? – поинтересовался мистер Гупник.

– Простите?

– В работе на Уилла Трейнора. Похоже, это было испытанием не для слабонервных.

Я замялась. В комнате внезапно следственно беда тихо.

– Отпустить его, – едва ответила автор этих строк и почувствовала, что у меня на глаза навернулись слезы.

подобный льву Гупник, находящийся за несколько тысяч миль отсюда, наградил меня испытующим взглядом. Я с трудом поборола похоть обтереть глаза.

– Мой секретарь свяжется с вами, девушка Кларк. Спасибо за то, что уделили ми время.

Потом спирт через силу осязаемо кивнул, его лицо застыло, и картинка исчезла, а я безропотно таращилась на темный экран, с горечью осознавая, что в очередной разок провалилась.


Возвращаясь в тот приём домой, я решила не думать об интервью. Вместо этого я, как мантру, повторяла плетение словес Марка. Затем пишущий эти строки в уме составила каталог прегрешений Лили: незваные гости, кража, наркотики, гулянки до утра, мои вещи, взятые без спросу, и посмотрела на все сие от призму того, о чем пишущий сии строки говорили на собраниях нашей группы. Лили несла поэтический беспорядок и разрушение, она только брала и ничего не давала взамен. И я совсем не обязана отзываться за нее токмо потому, что она сызнова абсолютно юная и связана с Уиллом кровными узами.

И мне мгновенно полегчало. Реально полегчало. И я вспомнила, что Марк спокон века говорил: тропинка из царства скорби сроду не бывает прямой. Будут хорошие дни, будут плохие дни. Сегодня просто-напросто был безлошадный день, кривизна пирушка самой дороги, какой нужно прошествовать и постараться не заблудиться.

Я вошла в квартиру, бросила сумку и внезапно почувствовала себя способной извлекать восторг от маленьких радостей жизни. Ладно, сделаю небольшую передышку, а потом свяжусь с Лили и позабочусь о том, так чтобы сорганизовать ее визиты. А сейчас надлежит сосредоточиться на поиске новой работы. Пора и о себе подумать. Пора исцелиться. Но на этом пункте ми пришлось остановиться, поскольку я, к своему беспокойству, поняла, что начинаю считать ничуть как Таня Хотон-Миллер.

Я бросила воззрение в сторону пожарной лестницы. Первым медленный на пути к исцелению достаточно возвыситься на эту дурацкую крышу. Я залезу тама без посторонней помощи, и никаких приступов паники, посижу после этого полчаса, подышу свежим воздухом и навсегда покончу со страхами, связанными с этой немного мои дома.

Я сняла свою униформу, надела шортики и – для уверенности – изощренный кашемировый джемперок Уилла, нравиться ласкающий кожу; я взяла текущий лапша из дома Уилла за его смерти. Я прошла по коридору и распахнула окно. Всего пара коротких пролета железной лестницы – и я там.

– Ничего не случится, – оглушительно произнесла я, сделав сильный вдох.

Когда ваш покорный слуга оказалась на лестнице, айда сразу сделались до странного ватными, но я стоически сказала себе, что это ми всего лишь кажется; попросту отголоски прежнего волнения. Если пишущий эти строки теперь преодолею себя, то преодолею и все остальное. И я услышала визг Уилла.

Давай, Кларк. Шаг за шагом .

Крепко ухватившись обеими руками за перила, я начала взлетать на крышу. Вниз мы не смотрела. И не позволяла себя воображать о том, на какой высоте нахожусь, даже если водевильный ветерок нашептывал мне, что в прошлый разок моя афера закончилась плохо и что окорок до сих пор болит. А потом пишущий эти строки вспомнила о Сэме, и вспыхнувшая исступление приёмом придала ми сил. Мне не в чем себя винить. И нет причин переживать. Я не должна являться жертвой, человеком, с которым от века до века хоть сколько-нибудь происходит.

И вот так, уговаривая себя, я на дрожащих ногах преодолела второстепенный провал лестницы. Затем, испугавшись, что ноги вот поэтому и есть ми откажут, я неуклюже перевалилась помощью низкую стенку и приземлилась на четвереньки. Я была липкой от пота и чувствовала противную слабость. Поэтому эдак и осталась выситься на четвереньках с закрытыми глазами, пытаясь раскумекать оный факт, что я на крыше. Я справилась. А теперь без труда посижу немножко, с тем наступить в норму. Я контролирую ситуацию. Я хозяйка своей судьбы.

И вот ваш покорный слуга медленным темпом села на пятки, для надежности упершись рукой в стену, и вдохнула полной грудью ночной воздух. Мне понравилось. Ничего подо мной не качалось. Я была в безопасности. Я сделала это! А затем ваш покорный слуга открыла глаза – и у меня перехватило дыхание.

На крыше царило бесчинство красок. В горшках с некогда загубленными мной растениями распустились алые и пурпурные цветы, фонтаном ярких брызг переливающиеся после края. Два новых ваза были окутаны облаком крошечных голубых лепестков, а рядом со скамьей стоял писаный черепушка с японским кленом, его листья хоть сколько-нибудь трепетали на ветру.

В солнечном углу у южной стены, рядышком с баком для воды, в специальных ящиках для рассады крошечные помидорчики черри свешивали красные головки с длинных стеблей, а внизу, на подложке из кудрявых зеленых листьев, лежали задница другого сорта. Я медленно пошла вперед, вдыхая дух жасмина, но остановилась и тяжело опустилась на железную скамью, почувствовав под собой старую подушку из моей гостиной.

Не веря своим глазам, я смотрела на оазис спокойствия и красоты, каким-то по мановению волшебной палочки вставший на моей унылой крыше. Вспомнила, как Лили, отломав засохшую ветку в горшке, на полном серьезе заявила, что так угробить растения – сегодняшнее злодеяние с моей стороны, а еще как она махом определила племя роз в саду госпожа Трейнор: «Дэвид Остин». Потом моя особа вспомнила комья грязи непонятного происхождения в своем коридоре.

И в отчаянии закрыла моська руками.

Глава 17

Я отправила Лили двушничек сообщения. В первом мы благодарила ее за то, что она преобразила мою крышу.


Красота неземная. Жаль, что ты ми ни плошки не сказала.


На следующий сутки автор этих строк написала ей, что сожалею о возникших посредь нами сложностях и готова парировать на все ее вопросы об Уилле, буде ей захочется о нем поговорить. Я добавила, что, по-моему, ей не мешало бы нанести визит мистера Трейнора и поздравить его с рождением ребенка, так как очень имеет важное значение не терять взаимоотношения со своей семьей.

Она не ответила, чему ваш покорнейший слуга не слишком удивилась.

В следующие банан дня я, к своему изумлению, поняла, что меня неустанно не терпится взмыть на крышу. В порыве раскаяния пишущий эти строки полила растения, пытаясь притупить вчувствование вины. Я бродила по садику, представляя, как Лили, непостоянно автор этих строк была на работе, втаскивала по пожарной лестнице мешки с компостом и керамические горшки. Но всякий раз, вспоминая о нашем совместном житье, я снова возвращалась на круги своя. Ну что ваш покорнейший слуга могла сделать? Лили, с ее непредсказуемостью и неуправляемостью, была для меня как стихийное бедствие. И я не могла приказать Трейноров выказать ей не ась? иное оный прием, которого симпатия от них ждала. Я не могла предпринять ее крохотку счастливее. А единственного человека, кто был станется сие сделать, не было в живых.


Неподалеку от моего под своей смоковницей стоял припаркованный мотоцикл. Я закрыла машину и, как всегда целиком разбитая позже случающийся смены, захромала вследствие с дороги справить себя молока. На улице моросило, и я низменно наклонила голову, спрятав харя от дождя, а когда подняла к концу зеницы и увидела у своего подъезда знакомую униформу, у меня вероломно екнуло сердце.

Подойдя к своему подъезду, я стала рыться в сумочке в поисках ключей. Ну почему, благодаря этому сосиски от волнения царствию а неграмотный будет конца превращаются в сардельки?

– Луиза…

Шлюзы постоянно отказывались раскрывать свое присутствие. Я еще крата порылась в сумке, до чрезвычайности ругаясь и роняя расческу, обрывки бумажного платка, мелочь, полученную на сдачу. Похлопала себя по карманам в попытке предопределить местонахождение ключей.

– Луиза…

А затем сосущее смак под ложечкой напомнило мне, где я их оставила: в кармане джинсов, которые сняла, переодеваясь на работу. Здорово!

– Ты что, основательно решила меня игнорировать? Значит, вот так, да?

Я тяжело вздохнула и повернулась к нему, отдаленно расправив плечи.

– Сэм…

Он тоже выглядел усталым, на подбородке небритая щетина. Должно быть, приехал за дежурства. Хотя мне-то какое дело? И я постаралась на него не смотреть.

– Мы можем поговорить?

– Нам не о чем с тобой говорить.

– Так уж и не о чем?

– Мне все ясно. О’кей? И я заключая не понимаю, на какого хрена твоя милость здесь.

– Я здесь, так как только что-нибудь закончил дежурство, высадил Донну и решил, что неплохо было бы с тобой повидаться и выяснить, что, враг возьми, происходит! Потому что я, чертяка возьми, теряюсь в догадках!

– Правда?

– Да, правда.

Мы обменялись сердитыми взглядами. И где были мои глаза? Как я могла не замечать, экой некто несносный? Какой противный? И как так вышло, что меня ослепила влечение к мужчине, в сравнении с чем которого просто восстает до сей времени мое естество? Я предприняла очередную безнадежную попытку находить ключи и с трудом подавила корыстолюбие как следует отвесить пенделя дверь.

– Итак… может, во всяком случае объяснишь, в чем дело? Луиза, я устал, и мне без дальних слов лень дуться во всякие игры.

– Это тебе-то плющит выступать во всякие игры?! – рассмеялась пишущий эти строки горьким смехом.

Он закусил губу:

– Ну ладно. Последний вопрос. Последний вопрос, и я ухожу. Я только хочу знать, с каких щей твоя милость не отвечаешь на мои звонки.

Я не верила своим ушам.

– Да потому, что я, являться может, и такая, и сякая, но во всяком случае не полная идиотка. Хотя и вела себя по-идиотски. Ведь мы видела сигналы опасности, но предпочла не обращать внимания. Но, вообще-то, я не отвечала на твои звонки, ибо который твоя милость мальчик моржовый. Понятно?

Наклонившись, так чтобы взвить лежавшие на земле вещи, я вдруг почувствовала, как все останки совершенно футляр огнем, точно бы моего внутренне присущий терморегулятор нечаянно вышел из строя. Я выпрямилась и застегнула сумку.

– О, ты у нас единаче оный фрукт! Хорош гусь, не из чего сказать. И если бы не унизительность всей этой ситуации, ты наверняка произвел бы на меня впечатление. Посмотрите на Сэма, хорошего папочку. Он такой заботливый, таковский чуткий. А что на самом деле? Ты так торопишься перетрахать половину Лондона, что даже когда-то замяться и оглянуться. Тебе невдомек, что твой карапет чувствует себя несчастным!

– Мой сын?

– Да! Потому что он, видишь ли, нам обо всем рассказывает! Я имею в виду, нам нельзя разбирать согласно косточкам с посторонними, что происходит на наших занятиях. А ведь Джейк сызнова мальчик и в силу сего не станет разбиваться с тобой своими переживаниями. Джейк страдает не только по поводу смерти матери, но в том числе и потому, что ты, пытаясь притупить свое горе, трахаешь все, что шевелится!

Я уже перешла на крик, давясь словами и размахивая руками. Самир из углового магазина подошел к витрине и удивленно уставился на меня. И я предисловий поняла, что прохожие радикально могут решить, якобы меня насильно увозят в психушку. Правда, не долго думая ми было не до того. Ведь видоизмененный внутренние резервы выложить ему правду в глаза у меня хоть умри не будет.

– И да-да, я тоже была до таковский степени глупа, с намерением попасться на твою удочку и стать одной из твоих бесконечных баб! Вот почему ваш покорнейший слуга в такой мере злюсь на себя. И смело заявляю тебе от своего имени, что ты до сей времени оный конец моржовый! Вот почему мы в большинстве случаев не желаю с тобой разговаривать. Ни сейчас, ни потом!

Сэм растерянно почесал в затылке:

– Мы что, воистину говорим о Джейке?

– Конечно аз многогрешный говорю о Джейке. А разве у тебя питаться вновь сыновья?

– Джейк не мой сын. – (Я удивленно вытаращилась на Сэма.) – Джейк – сын моей сестры. Покойной сестры, – уточнил он. – Джейк – мой племянник.

У меня ушло до некоторой степени секунд на то, воеже смекнуть идея сказанного. Сэм пристально смотрел на меня из-под нахмуренных бровей, ровно пытаясь понять, в чем туточки засада.

– Но… Но ты же забираешь его впоследствии занятий. И он живет у тебя.

– Я забираю его всего по понедельникам, ибо сколько его папа римский работает посменно. И да, Джейк по временам остается у меня. Но он со мной не живет.

– Так… Джейк не твой сын?

– У меня заключая в отлучке детей. По крайней мере, елико ваш покорнейший слуга знаю. Хотя все каста событие с Лили невольно заставляет задуматься.

Я вспомнила, как он обнимал Джейка, и мысленно включила их звон на обратную перемотку.

– Но… я же видела вам вместе… потом собраний нашей группы. А когда автор с тобой разговорились, он сделал старшие глаза, словно…

Сэм опустил голову.

– Боже мой! – Я прижала руку ко рту. – Значит, те женщины…

– Они не мои.

Мы так и остались выситься средь тротуара. Самир, в компании одного из своих кузенов, сегодня наблюдал за нами с порога своего магазина. Публика, стоявшая на автобусной остановке неподалеку, равно как с неподдельным интересом следила за нашей разборкой. Сэм кивнул на входную дверь:

– Может, нам стоит завернуть внутрь?

– Да. Да. Ой нет! Я не могу, – пролепетала я. – Похоже, я оставила ключи в квартире.

– А запасные ключи?

– Там же.

Сэм обреченно провел рукой по лицу и посмотрел на часы. Он выглядел зверски усталым, выжатым как лимон. Я шагнула в сторону парадного:

– Послушай, поезжай до дому и отдохни. Мы… будущие времена поговорим. Прости.

Тем временем косохлест уж лил как из ведра, обрушивая на нас стену воды, заглушая гам транспорта, стекая стремительным обильно по сточным канавам и мостовой. Самир с братом скоропалительно нырнули вспять в магазин.

Сэм вздохнул. Посмотрел на разверзшиеся небеса, позднее на меня:

– Ладно, погоди.


Вооружившись одолженной у Самира отверткой, Сэм проследовал за мной к пожарной лестнице. Я с трудом карабкалась по мокрым ступенькам. Сэму пришлось двукратно помогать меня кзади рукой, и от его прикосновений меня врасплох бросило в жар. Когда автор напоследок добрались до моего этажа, он загнал отвертку под раму окна в коридоре и принялся неторопливо ее отжимать. И она, репутация богу, быстро поддалась.

– Вот так-то. – Он поднял раму одной рукой, предлагая ми протискаться внутрь. Затем отрицательно посмотрел на окно. – Уж больно несложно для одинокой девушки, живущей в этом районе.

– Но ты абсолютно не похож на одинокую девушку, живущую в этом районе.

– Я серьезно.

– Сэм, у меня постоянно нормально.

– Ты не видела того, что видел я. Тебе нелишне существовать осторожнее.

Я хотела улыбнуться, но от усталости у меня задрожали коленки, а руки заскользили по железным перилам. А когда пишущий эти строки протискивалась мимо него, то слегка оступилась.

– Ты в порядке?

Я кивнула. Он взял мою руку и, крохотку приподняв меня, помог забраться внутрь. Я плюхнулась на ковер под окном и попыталась отдышаться. На меня сразу накатила смертельная усталость, так-таки ваш покорнейший слуга понятно не спала ряд ночей подряд, а придававшие ми силы озлобление и адреналин неизвестно куда испарились.

Сэм влез вдогон за мной, закрыл за собой время и, окинув критическим взглядом свернутый замок, загнул под углом свайка в раме, с намерением застраховать меня от непрошеных гостей. Затем, нелегко ступая, подошел ко мне и протянул руку.

– Ну давай поднимайся, – сказал он. – Если будешь приближенно сидеть, то вообще в жизни не не встанешь.

Я пристально посмотрела на Сэма. Его мокрые растительность прилипли к голове, юхта чуть блестела в полумраке. Когда симпатия помогал ми подняться, я слегка вздрогнула.

– Бедро?

Я кивнула.

Он вздохнул:

– Мне бы весть хотелось, так чтобы твоя милость поговорила со мной.

Его глаза покраснели от усталости. На внутренней стороне левой шуршики красовались двум длинные царапины. Интересно, что с ним случилось прошлой ночью? Сэм исчез на кухне, и я услышала рокот льющейся воды. Он вернулся со стаканом воды и двумя таблетками.

– На самом деле не следовало выбрасывать их тебе, но они снимут боль.

Я с благодарностью взяла таблетки, и Сэм наблюдал за тем, как я глотаю их.

– Ты всегда следуешь правилам?

– Когда считаю их разумными. – Сэм забрал у меня стакан. – Ну что, Бог помог Кларк, мир? – Я молча кивнула, и он облегченно вздохнул. – Отлично. Позвоню тебе завтра.

И тогда я, поддавшись внезапному порыву, взяла Сэма за руку. Он ответил ми легким пожатием.

– Не уходи. Уже поздно, – сказала мы и, поймав его пронзительный взгляд, добавила: – И ездить на мотоцикле под дождем бог опасно.

Я забрала у него отвертку, швырнула ее на пол, и она, на полутонах звякнув, упала на ковер. Сэм задумчиво почесал в затылке:

– Не уверен, что сегодня ваш покорный слуга на что-то гожусь.

– Тогда нарядно обещаю не использовать тебя для сексуальных утех. По крайней мере, на этот раз.

Он ответил ми неторопливой, незначительно печальной улыбкой, и я неожиданно почувствовала, как у меня отлегло от сердца, как пишущий эти строки сбросила с плеч тяжкое бремя, о котором ажно и не подозревала.

Никогда не знаешь, что может случиться, когда-никогда упадешь с большой высоты .

Сэм переступил вследствие отвертку, и я не проронив слова повела его в спальню.


Я лежала в темноте, закинув ногу на спящего недалеко мужчину, наслаждалась приятной тяжестью его обрезки и смотрела на его лицо.

– Остановка сердца со смертельным исходом, дорожно-транспортное быль с мотоциклом, подросток-самоубийца, колото-резаные ранения в результате бандитской разборки в районе Пибоди-Истейт. Некоторые дежурства просто…

– Тсс… Спи давай.

Он с трудом стянул с себя униформу, оставшись в футболке и трусах. Затем поцеловал меня, послушливо закрыл бельма и моментально провалился в сон, кажется упал в черную пропасть. А я лежала и думала, стоит ли обработать ему заправиться или хотя бы выключить квартиру, чтобы, проснувшись, он сразу понял, что у меня целое под контролем. Но вместо сего моя персона разделась до нижнего белья и скользнула к нему в постель. Сейчас ми желательно только лишь одного: бытовать около с ним, прижиматься голой грудью к его футболке, чувствовать, как его чухалка смешивается с моим. Я прислушивалась к его посапыванию, удивляясь его пар храниться полностью неподвижно. Я внимательно изучила форму его носа, цветение щетины, оттенявшей подбородок, выгиб темных ресниц. А потом прокрутила в голове всегда наши прежние разговоры, но уже в новом свете. Оказывается, он одинокий мужчина, да к тому же любитель дядя, и мне желательно гагарить над идиотизмом ситуации и собственной глупостью.

Я дважды крошечку коснулась лица Сэма, вдохнула букет его кожи: первобытный, секси благоухание мужского пота и чуть-чуть химический – антибактериального мыла, и почувствовала, как его ручка рефлекторно сжала мою талию. Затем пишущий эти строки повернулась на спину и стала взирать на огни уличных фонарей, резко ощутив, наверное, впервой за все сие время, что я в большинстве случаев не чужая в этом городе. И наконец ваш покорнейший слуга стала неизвестно куда уплывать, ступень за ступенью погружаясь в сон.


Он смотрит на меня мешковато открытыми глазами. Похоже, не сразу понимает, где он.

– Привет.

Момент пробуждения. Особое дремотное состояние, которое тебя включает ранним утром. Он в моей постели. Его нога подле с моей .

На моем лице долго расплывается улыбка.

– И тебе привет.

– А который час?

Я пытаюсь приметить цифры на электронном будильнике:

– Без четверти пять.

Время установлено, и мир не слишком добром принимает разумные очертания. За окном натриевый огонь пронизывает тьму. Громыхают по мостовой тачка и ночные автобусы. Но здесь, наверху, вкушать всего возлюбленный и я в ночи, и тепло постели, и звук его дыхания.

– Представляешь, я даже не помню, как здесь очутился. – Он озирается по сторонам, его лицо белеет в уличном свете, брови нахмурены.

Я наблюдаю, как постепенно оживают записки о вчерашнем дне, как появляется беззвучное мысленное о да !

Он поворачивает голову. Его губы слово в слово в паре дюймов от моего рта. Его дыхание теплое и сладкое.

– Как же мы по тебе скучал, Бог помог Кларк!

Мне хочется сказать ему. Мне хочется сказать ему, я не знаю, что именно не откладывая чувствую. Я хочу его, но меня пугает то, что я хочу его. Я не желаю, дабы мое успех без остатка зависело от другого человека, не желаю случаться игрушкой в руках судьбы. Сейчас эмоции бьют после край, я испытываю и грусть, и эйфорию, и экстаз, и где-то в глубине души ми чешется лететь от него, протекать со всех ног.

Он не сводит с меня глаз, мое лицо для него как открытая книга.

– Немедленно выбрось постоянно мысли из головы. – Он притягивает меня к себе, и я покорливо расслабляюсь. Этот старик первый попавшийся дата видит, где проходит поверхность в лоне жизнью и смертью. Он понимает. – Ты слишком целый ряд думаешь.

Его рука скользит по моей щеке. Я поворачиваюсь внешне к нему и прижимаюсь губами к его ладони.

– Просто жить, и все? – шепчу я.

Он кивает, а затем осыпает меня долгими, медленными, сладостными поцелуями, заставляя мое клейстокарпий подобострастничать дугой, и я тону в море желания, вожделения и ненасытной жажды.

Его голос аккуратно спокойный рокот у меня в ушах. Он произносит мое имя. Произносит так, словно бы оно ласкает ему слух.


Следующие три дня отложились у меня в памяти обрывочными воспоминаниями об украденных ночах и коротких свиданиях. Я пропустила групповые учение на тему идеализации, отчего сколько Сэм объявился у меня, эпизодически мы сейчас собиралась уходить, и в результате совершенно закончилось смешением рук и ног, продолжавшимся до тех пор, на срок не зазвонил выше- кашеварный таймер, сигнализируя Сэму, что надо облекаться и сломя голову скоро пригребать для рукам Джейка. Дважды Сэм поджидал меня потом окончания смены в баре, и его цедилка на моей шее и его старшие шуршалки на моих бедрах заставляли меня буде не полностью разучиваться об унизительной работе в «Шемроке и кловере», то хотя бы отворачиваться от нее, впрочем, как и от моих промахов за вечер.

Я как могла сопротивлялась Сэму, но у меня сносно не вышло. Я перестала спать, сделалась рассеянной и витала в облаках. Я заработала цистит, но мне было наплевать. На работе автор точно порхала, флиртовала с посетителями и жизнерадостно улыбалась в ответ на замечания Ричарда. Похоже, мое счастье было для нашего менеджера словно бы серпом по яйцам. Что было заметно по его закушенной щеке и по постоянным мелким придиркам. На что ми равно как было наплевать.

Я пела в дýше и лежала без сна, предаваясь мечтам. Я снова влезла в старую одежду: яркие кардиганы и атласные тапочки. Я словно погрузилась в пену счастья, при этом отдавая себя отчет, что пузырьки чем свет или поздно лопаются.

– Я сказал Джейку, – сообщил ми Сэм.

У него был получасовой перерыв, и он остановился есть неподалёку мои дома, так чтобы застичь меня до ухода на работу в ночную смену.

– Сказал – что?

Сэм, которого привел в ужас моего холостяцкий система питания, приготовил сэндвичи с моцареллой, помидорами черри и базиликом со своего огорода, и помидоры взрывались во рту всеми оттенками вкуса.

– Что ты решила, личиной моя персона его отец. Он давно приблизительно не смеялся.

– Но, надеюсь, ты не поделился с ним информацией о том, что его священник плачет впоследствии секса, да?

– Когда-то автор знала мужика, кой как и где-то делал, – подала гик с заднего сиденья Донна. – Причем спирт достижимо всхлипывал. Мне даже получается неловко. Я, грешным делом, решила, что сломала ему пенис. – (Я удивленно уставилась на нее.) – Такое равно как бывает. Честное слово! В нашей практике была голубки подобных случаев. Ведь так?

– Истинная правда. Ты не поверишь, каких всего посткоитусных травм автор сих строк не насмотрелись. – Сэм кивнул на сэндвич в моей застывшей в воздухе руке. – Я тебе обязательно расскажу, когда-никогда прожуешь.

– Посткоитусные травмы. Здорово! Мало нам других поводов для беспокойства!

Сэм откусил отрезок сэндвича и сказал:

– Положись на меня. Я тебя предупрежу.

– Раз уж зашел экий разговор, старина, – основные положения Донна, предложив нам бутылочку токи из своих запасов, – учти, я точно не поеду к тебе на вызов.

Мне нравилось восседать у них в «скорой». Сэм с Донной выбрали до некоторой степени сальный практичный вкус общения, сродный людям, навидавшимся всяких ужасов и относившимся к этому соответственным образом. Их черный шутка меня забавлял, и рядом с ними ми было на редкость уютно, потому что на фоне их рассказов моя век со всеми ее завихрениями и странностями казалась потрясно нормальной. Вот что аз многогрешный узнала за время наших коротких совместных ланчей:


– Пожилые люди, мужской пол и женщины, в матери годится семидесяти заурядно не жалуются ни на свое состояние, ни на оказанную им помощь.

– Эти самые пожилые мужской элемент и женщины век извиняются за «доставленное беспокойство».

– Выражение «пациент ОО» не относится к научной терминологии и означает: «Пациент обоссался и отрубился».

– Беременные женский пол здорово нехарактерно рожают в карете «скорой помощи». (Что меня вусмерть разочаровало.)

– Теперь ни один человек не говорит «водитель „скорой“». Особенно самочки водители «скорой».

– Всегда не кошелек с деньгами до некоторой степени мужиков, которые в ответ на просьбу воспринять их нефралгия по десятибалльной шкале называют состав одиннадцать.


Но когда Сэм возвращался затем дежурства и делился со мной впечатлениями, все его истории носили малость неулыбчивый характер. Он рассказывал об одиноких пенсионерах; о страдающих ожирением мужиках, приклеившихся к экрану телевизора, так как избыточный значение не позволял им спуститься и подняться по лестнице; о молодых матерях, не говоривших по-английски и не умевших нанять стриптиз экстренных служб, а потому вынужденных восседать один в четырех стенах дружно с кучей ребятишек; о людях, страдающих депрессией, о хронических больных и эмоционально зависимых.

Иногда, говорил Сэм, возникает такое чувство, предлогом сие в виде заразному заболеванию, в некоторых случаях случается смывать с кожи меланхолию совместно с запахом антисептика. А еще были вызовы на самоубийства; позже долгих часов отчаяния сыны Земли сводили расчет с жизнью под колесами трамвая или в притихших ванных, где их тела временем оставались покоиться круглым счетом неделями или месяцами, ноне кто-нибудь не унюхивал чудной смрад или не обращал внимания на переполненный почтовый ящик.

– А тебе когда-нибудь случается страшно?

Он пришел огульно в крови задним числом вызова на огнестрельное ранение. И теперь лежал, заполняя во всех отношениях своим крупным веточка мою маленькую ванну, а вода лично на глазах розовела, ввиду ему приблизительно и не удалось внятно отмыться на станции скорой помощи.

– Ты не сможешь корпеть на этой работе, кабы будешь бояться, – прямо-таки ответил он.

До того как стать парамедиком, Сэм служил в армии; и такая резкая перемена профессии не считалась чем-то из ряда пошел вон отсюда выходящим.

– Нас ценят, оттого что-то пишущий сии строки люд привычные и всякого навидались. Заметь, эти пьяные отмороженные ребятки пугают меня временем стократ больше, чем в свое пора талибы.

Я сидела неподалёку него на крышке унитаза, смотрела на это белеющее в розовой воде крупное пикния и чувствовала, что мне сильно за Сэма.

– Эй! – окликнул симпатия меня, заметив набежавшую на мое рожа тень, и протянул ко мне руку. – Я и правда в порядке. У меня божественный чувствительность на неприятности. Хотя моя усилие вовсе не способствует налаживанию личной жизни. Моя последняя подружка где-то и не смогла привыкнуть. К долгим часам моей работы. Нередко по ночам. И к грязи.

– К розовой воде в ванной.

– Ага. Прости. У нас на станции душ не работает. Конечно, поначалу ми следовало приехать домой. – Он бросил на меня эдакий взгляд, что я мгновенно поняла, что он и не думал никуда заезжать. Он вытащил затычку из сливного отверстия, кроме повернул краны до конца.

– А кем была твоя последняя подружка? – Я постаралась, ради баритон звучал ровно.

Нет, я вовсе не хотела стать такой, как все женщины, тем более что он, оказывается, не был таким, как все мужчины.

– Иона. Агент в бюро путешествий. Очаровательная девушка.

– Но ты не был в нее влюблен?

– С чего твоя милость взяла?

– Никто не называет «очаровательной» любимую девушку. Это типа как говорят: «Мы останемся друзьями». Что означает за глазами сильных чувств.

Мои рассуждения безусловно позабавили Сэма.

– И что бы ваш покорнейший слуга сказал, если бы всерьёз был не в точности дышит в нее?

– Ты бы принял не баран начхал поверхность и заявил: «Карен. Кошмарный ужас», а потом замолчал или сказал бы: «Не хочу барабанить об этом».

– Может, ты и права. – Сэм немного подумал и произнес: – Если честно, со временем смерти сестры ваш покорнейший слуга суммарно не хотел нисколько чувствовать. Последние серия месяцев, проведенных у постели Эллен, хорошо выбили меня из колеи. – И, покосившись на меня, он добавил: – Рак вообще фокус бог жестокая. Отец Джейка был не мудрствуя лукаво в кусках. Это часто бывает. Поэтому ваш покорнейший слуга и решил, что им автор нужнее. Положа руку на сердце, я крепился просто-напросто потому, что хоть неизвестно кто принуждён был сберегать себя в руках.

Какое-то минута пишущий сии строки сидели молча. У Сэма покраснели глаза. Уж не знаю, то ли от мыла, то ли от тяжелых воспоминаний.

– Ну да ладно. Что уж греха таить, я тогда был не самым хорошим бойфрендом. А кто был твоим парнем?

– Уилл.

– Конечно. И никого потом него?

– Никого, о ком ми хотелось бы вспоминать, – машинально вздрогнула я.

– Луиза, по всем статьям нам определено ошибаться. И не стоит урекать себя за это.

Его кожа была горячей и мокрой, а пальцы круглым счетом и норовили выйти из моей ладони. Я выпустила их, нет-нет да и спирт начал стирать голову. И осталась сидеть, любуясь игрой плечевых мышц и влажным блеском кожи. Мне нравилась его замашка умывать голову. Яростно, обстоятельно, стряхивая лишнюю воду на манер собаки.

– Я прошла беседа для новой работы, – сказала я. – В Нью-Йорке.

– В Нью-Йорке? – Он удивленно поднял брови.

– Но я все равно ее не получу.

– Ужасно. Я всегда искал придирка свалить в Нью-Йорк. – Он ушел с головой под воду, на поверхности остался исключительно вытянутый в улыбке рот. – Но ты однако сохранишь принадлежащий наряд пикси, да?

И я вмиг поняла, что тучи рассеялись. И сама не знаю почему, может, в надежде увидеть его врасплох, я, одетая, залезла в ванну и поцеловала его в смеющиеся губы, чертовски довольная тем, что в этом мире, где так усилий упасть, вкушать взять хоть как бы надежное.


Наконец аз многогрешный все же заставила себя вогнать квартиру в божеский вид. В выходной табель автор этих строк купила кресло, цвета шоколада аналой и маленький литография в раме, тот или другой повесила над телевизором. И благодаря сим вещам кровля в большинстве случаев не казалась ёбаный нежилой. А еще пишущий эти строки купила новое постельное дессу и две подушки, повесила близкие винтажные хурды-мурды в шкаф, и теперь там, где некогда лежали дешевые джинсики и одиноко висело ультра- короткое бельё из люрекса, царило умоисступление красок и фасонов. Одним словом, мне удалось оборотить мою безликую квартирку коли не в настоящий дом, то в некое его подобие.

В эту субботу у нас у обоих был выходной, который мы, не сговариваясь, решили принять вместе. Восемнадцать спокойных часов, рано или поздно ему не надо хлопать ушами брань сирены, а мне – звуки кельтской свирели и жалобы по поводу жареного арахиса. Как я сейчас успела заметить, в обществе Сэма времена бежало двукратно быстрее, чем тогда, когда-никогда ваш покорный слуга куковала в одиночестве. Я придумала мильон занятий для нас двоих, но тут же забраковала половину из них, сочтя их до перебора романтическими. Если честно, то меня терзали сомнения, не слишком ли наобум с моей стороны прокладывать с ним круглым счетом бог не обидел времени.

Я послала Лили эсэмэску.


Лили, пожалуйста, свяжись со мной. Я знаю, ты злишься на меня, но хотя бы позвони. Твой садишко выглядит чудесно! Мне нужно, с намерением твоя милость научила меня за ним ухаживать. И что уделывать с помидорами, плети уж совершенно длинные. Может, сходим на танцы? Целую.


Я нажала кнопку «Отправить» и осталась сидеть, глядючи на экран телефона, но тут позвонили в дверь.

– Привет! – Сэм заполнил внешне сполна дверной проем. В одной руке у него был ларь с инструментами, в другой – программа с продуктами.

– Господи бог мой! – ахнула я. – Ты ожившая видение какой приглянется женщины.

– Полки, – сказал он. – Тебе нужны полки.

– О беби! Говори, говори…

– И домашняя еда.

– Вот именно! Докладываю, что я только лишь что-то закончила.

Он бросил инструменты в коридоре и поцеловал меня, а когда наша сестра напоследях расплели объятия, прошел на кухню.

– Думаю, мирово было бы снижаться в кино. Самый внушительный сильная сторона посменной работы – случай шагать на дневные сеансы.

Я проверила кровный телефон.

– Только нуль кровавого. Я уже хоть сколько-нибудь устала от крови.

Он бросил на меня лицемерный взгляд:

– Что? Не любишь такое? Или это так тому и быть напротив с твоими планами снижаться на «Зомби: пожиратели плоти»? А?

Я нахмурилась и бессильно уронила грабки по тела.

– Никак не могу спаяться с Лили.

– Но ты словно говорила, что она вернулась домой?

– Вернулась. Но она не отвечает на мои звонки. Похоже, она на меня до сих пор обижается.

– Ее друзья тебя обокрали. По-моему, это ты имеешь полное прерогатива на нее обижаться.

Сэм начал выуживать из пакета продукты: салат-латук, помидоры, авокадо, яйца, травы – и аккуратно распаковывать в мой полый холодильник. Увидев, что я набираю шрифт очередного сообщения, он сказал:

– Да ладно тебе! Она могла смахнуть частный мобильник, отбросить его в клубе или исчерпать лимит. Ты же знаешь подростков. Иногда не мудрствуя лукаво что поделаешь предоставить им время, дабы они самочки однако поняли.

Я взяла его за руку и закрыла дверцу холодильника.

– Мне надо тебе кой-что показать. – (У него тотчас же загорелись глаза.) – Да нет, я о другом, бермудный мальчишка. Это мы отложим на потом.


Сэм стоял на крыше и рассматривал цветы.

– И ты не догадывалась?

– У меня и мысли эдакий не было.

Он опустился на железную скамью. Я присела рядом, и мы принялись рассматривать микроскопический садик.

– Я чувствую себя просто-напросто ужасно, – сказала я. – По большому счету аз многогрешный обвинила ее в том, что она разрушает все, к чему прикасается. А она тем временем создавала для меня такую красоту.

Сэм пощупал листья томатов и встал, категорически покачав головой:

– Ну хорошо. Тогда наша сестра съездим к ней и поговорим.

– Правда?

– Угу. Но сперва ланч. Затем кино. Ну и потом заявимся к ней домой. И тогда ей хорошенького понемножку правильно некуда деваться. – Он поднес мою руку к губам. – Эй, расслабься. Все хорошо. Это говорит о том, что она до сейте поры не совсем пропащая.

– Как тебе удается взяться таким оптимистом? – прищурилась я.

– Просто не люблю, когда-когда твоя милость грустная.

Я не могла сказать ему, что с ним автор этих строк никогда в жизни не бываю грустной. Я не могла сказать ему, что он делает меня этакий счастливой, что даже страшно. Я подумала о том, как приятно, что в холодильнике лежит принесенная им еда, и о том, как я жду его эсэмэски и поэтому непрерывно проверяю телефон, как я рисовала в своем воображении его обнаженное тело, когда-когда на работе было затишье, по прошествии чего, ради укрыть предательскую красноту, приходилось в спешном порядке переходить на непробитые чеки или мастику для пола. Не гони лошадей , сказал ми врождённый голос. Ты подошла сверх меры близко.

– У тебя очаровательная улыбка, Луизка Кларк, – легко посмотрел на меня Сэм. – Это одна из многих вещей, за которые мы тебя люблю.

Я ответила ему долгим взглядом. Тот самый отрок , подумала я, сложив растопырки на коленях.

– Ладно, – припеваючи сказала я. – Пошли впериться кино.


Кинотеатр оказался без малого пустым. Мы сели борт о бок на заднем ряду на сиденье с отломанными подлокотниками. Сэм кормил меня попкорном из картонного ведерка размером с мусорное ведро, а я старалась не думать о приятной тяжести его обрезки на своем голом колене, отчего что такое? если моя особа сие делала, то сразу теряла фибра сюжета.

Показывали американскую комедию о двух вполне не похожих корешок на друга копах, которых по ошибке приняли за преступников. Не то в надежде беда смешно, но я все равно смеялась. Сэм сунул ми в рот здоровущий колтун соленого попкорна, попозже пока что один, и я, немного думая, прихватила его сосиски зубами. Он посмотрел на меня и медленно покачал головой.

– Никто не увидит, – проглотив попкорн, прошептала я.

Он удивленно поднял брови:

– Я уже очень стар для подобных забав.

Но когда моя персона заставила его обратиться фасом ко мне и начала азиатчина в темноте, он уронил попкорн и принялся выравнивать меня по спине.

И тут зазвонил мои телефон. Сидевшие накануне нами в количестве двух единица публика возмущенно зашикали.

– Вы, двое, простите, пожалуйста! – С учетом того, что в зале нас всего делов было четверо, я сочла своим долгом обратить близкие извинения к ним лично.

Я слезла с коленей Сэма и посмотрела на экран. Номер был незнакомым.

– Луиза? – услышала моя персона и только затем поняла, кто это.

– Минуточку. – Состроив Сэму забавную рожицу, я вышла в фойе. – Извините, обращение Трейнор. Мне пришлось… Вы меня слышите? Алло?

Фойе что вымерло; в огороженных шнурами зонах очереди не было, за прилавком устройство для замороженных напитков холодно перемешивал цветные кубики льда.

– Ох, слава богу! Луиза, я хотела бы изъяснить с Лили.

И я просто-напросто застыла с прижатым к уху телефоном.

– Простите?

– Я постоянно вспоминаю нашу встречу. И жалею, что все беспричинно обернулось. Мое поведение, вероятно, показалось… – Она замялась. – Как вы считаете, она может условиться свести знакомство со мной?

– Миссис Трейнор…

– Мне бы желательно ей целое объяснить. Последний годик или около того автор была одну крошку не в себе. Сидела на таблетках, от которых становилась чуть-чуть заторможенной. И я приближенно растерялась, увидев вам на пороге своего дома, и, коли честно, вначале несложно не поверила во всю эту историю. Она казалась этакий неправдоподобной. Но я… пишущий эти строки поговорила со Стивеном, и он всегда подтвердил, и вот моя персона сижу на этом месте целыми днями, пытаясь уложить в голове произошедшее, и думаю… У Уилла была дочь. У меня убирать внучка. Я постоянно твержу сии слова. Иногда ми кажется, что мне до этого времени приснилось.

Выслушав ее в новинку путаную речь, я сказала:

– Я вас неплохо понимаю. У меня также возникло такое чувство.

– Знаете, она не выходит у меня из головы. Мне очень-очень позывает зачислить ее должным образом. Как вам кажется, она согласится до этого времени однажды со мной встретиться?

– Миссис Трейнор, она больше у меня не живет. Но да. Конечно, я ее об этом спрошу, – встревоженно взъерошив волосы, ответила я.


Оставшуюся доза киносеанса пишущий эти строки просидела как на иголках. В конце концов Сэм, требуется являться поняв, что я легко смотрю на движущуюся картинку на экране, предложил ми уйти. Мы остановились поблизости его припаркованного мотоцикла, и я передала ему собеседование с миссис Трейнор.

– Вот видишь? – обрадовался он, точно бы мы сделала вещь героическое. – Ладно, поехали в Сент-Джонс-Вуд.


Сэм остался повременить меня на улице, а я подошла к дому и постучала в дверь, совершенно выставив будущий подбородок. Нет, на сей единовременно мы не позволю Тане Хотон-Миллер меня запугать. Я оглянулась на Сэма, и тот поощряюще кивнул.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Таня, в шоколадного цвета льняном мини и греческих сандалиях. Она оглядела меня с ног до головы, абсолютно как в нашу первую встречу, можно представить устраивая своеобразную проверку моему гардеробу. (Что слегка действовало на нервы, так как на мне был муж милый шашечный платье из хлопка.) На губах Тани положительно на долю секунды появилась слабая вино и тут же исчезла.

– Луиза.

– Простите, госпожа Хотон-Миллер, что нагрянула к вам без предупреждения.

– Что-то случилось?

Я растерянно заморгала:

– Ну, на самом деле да. – Я убрала упавшие на лицо волосы. – Мне звонила обращение Трейнор, родительница Уилла. Простите за беспокойство, но она жаждет сойтись с Лили, а Лили по какой-то причине не берет трубку. Так что не могли бы ваша сестра похлопотать Лили ми позвонить? – (Таня бросила на меня чудный созерцание из-под кристально выщипанных бровей.) – А нельзя ли стойком в тот же миг кликнуть ее на пару слов?

В разговоре возникла длинная пауза.

– А с чего ваша сестра взяли, что это моя персона должна ее спрашивать?

Я сделала основательный инспирация и начала говорить, политично подбирая слова:

– Понимаю, вы не любите взяв семь раз Трейнор, но сейчас, как мне кажется, это в интересах Лили. Не знаю, рассказывала ли вы Лили, но ее первая случай с миссис Трейнор прошла не слишком гладко, и, в какой мере ми известно, госпожа Трейнор жуть хочет проэксплуатировать дальнейший шанс.

– Луиза, Лили может делать все, что пожелает. Я только не понимаю, с каких щей вам меня впутываете в эту историю.

Я изо всех сил старалась не сорваться:

– Э-э-э… Может, потому, что вы ее мать?

– С которой возлюбленная приближенно и не удосужилась связаться. От нее сейчас хлеще недели ни слуху ни духу.

Я оцепенела. Холодный безобразно сковал мои внутренности.

– Повторите, что вы сказали?

– Лили. Не удосужилась. Со мной связаться. Я надеялась, что после нашего возвращения возлюбленная за всем тем приедет поздороваться, но нет, это ниже ее достоинства. Думает всего только о себе. Впрочем, как всегда. – Вытянув руку, Таня принялась подрабатывать близкие безупречные ногти.

– Миссис Хотон-Миллер, я думала, Лили с вами.

– Что?

– Лили. Вернулась домой. Когда ваш брат приехали из отпуска. Она покинула мою квартиру… десяток дней назад.

Глава 18

Мы стояли среди безупречной кухни Тани Хотон-Миллер, я смотрела на ее сверкающую кофемашину со ста восьмью кнопками, которая стоила, возможно, больше, чем мой автомобиль, и в сотый единовременно рассказывала о событиях праздник злополучной ночи:

– Было недалеко половины двенадцатого. Я дала ей двадцатку на такси и попросила откинуть ключи. И естественно, решила, что она вернулась домой. – Меня подташнивало. Я прошлась по-под барной стойки и обратно, задорно пытаясь понять, что к чему. – Да, я понимаю, мне следовало проверить. Но она большей частью приходила и уходила, рано или поздно ей заблагорассудится. И мы с ней… Одним словом, взаимоотношения у нас были не то воеже очень.

Сэм стоял недалече двери, задумчиво потирая лоб.

– Значит, ни одна из вас о ней сносно не слышала, так?

– Ну, я хорошо или пять в один из дней посылала ей сообщения, – сказала я. – И решила, что она все еще на меня злится.

Таня аж не предложила нам кофе. Она прошла к лестнице и посмотрела наверх, впоследствии бросила мнение на часы, будто ожидая, когда-никогда наша сестра уйдем. Меньше токмо возлюбленная была похожа на мать, просто повремени отступать узнавшую, что ее малолетний пропал. Я слышала, как наверху равнодушно гудит пылесос.

– Миссис Хотон-Миллер, может, кто-нибудь до этого времени в доме уж на что хоть сколько-нибудь о ней знает? Кстати, а нельзя ли испытать по вашему телефону, читала ли симпатия мои сообщения?

– Я вам говорила, – повернулась ко мне Таня, – я вам говорила, какая она. Но вы меня не слушали.

– Что ж, полагаю, мы… – начал Сэм.

Таня остановила его взмахом руки:

– И это сейчас не в первый раз. Нет! Она и раньше пропадала на несколько дней, хотя, по идее, должна была являться в пансионе. Конечно, они тоже виноваты. Они были обязаны наблюдать за ней днем и нощно. Но нам позвонили всего лишь тогда, если симпатия исчезла на сорок восемь часов, и в тот в один из дней ты да я подключили полицию. Одна из девочек в ее дортуаре отчетливо ее покрывала. И это раньше мои понимания, отчего они отродясь не знают, кто присутствует и кто отсутствует, особенно неравно сообразоваться сумасшедшую плату за обучение. Фрэнсис ажно был подшофе начать им иск. Чтобы разобрать эту кашу, ему пришлось посторониться каждогодний комитет директоров. Крайне неприятно.

Наверху как бы рухнуло, а потом послышался чей-то плач.

– Лена! Ради лишь святого, отведите их в парк! – крикнула Таня с порога кухни. – Вы ведь знаете, что она напивается. Балуется наркотиками. Она украла мои бриллиантовые серьги «Mappin and Webb». Она, естественно, не созналась, но это точно она. А они стоили все состояние. И я понятки не имею, что она с ними сделала. И еще цифровую камеру. – (Я вспомнила о своих пропавших драгоценностях, и у меня в середине до этого времени перевернулось.) – Да-да. Всего сего не возбраняется было ожидать. Я вас предупреждала. А теперь прошу меня извинить. Мне действительно надлежит удаться разобраться с мальчиками. У них нынче головоломный день.

– Но, надеюсь, вы вызовите полицию, да? Ведь ей итого шестнадцать, а она таки да нет почитай десятеро дней.

– Вряд ли полицию сие заинтересует. Они уже тысячекратно с ней сталкивались. – Таня подняла выспрь рафинированный палец. – Исключена из двух школ за прогулы. Получила отведение за хранение наркотика класса А. За пьянство и нарушение общественного порядка. За магазинные кражи. Как это говорят? На мою станция перевода нет нынешнее полицейское досье. Она постоянный колыбель неприятностей. И хочу заметить со всей откровенностью, что даже буде архангел всерьёз ее найдет и привезет домой, то она, кабы ей одновременно упряжь под хвост попадет, все равно смоется отсюда.

Мне вдруг следовательно горько дышать, можно представить ребра стянули проволокой. Куда могла полить ручьем Лили? И связано ли сие с тем парнем, поджидавшим ее у моего дома? Или с теми ребятами из клуба, что тусовались с ней в ту пьяную ночь? И как я могла существовать такого склада беспечной?

– Но давайте хотя бы попробуем пригласить полицию. Она ведь нисколько юная.

– Нет! Я не хочу ввязывать семо полицию. У Фрэнсиса в ту же минуту бог трудное сезон на работе. Он пытается поберечь свое полоса в совете директоров. И если всплывет, что его отчество упоминается в контексте полицейского расследования, это конец.

Сэм стиснул зубы:

– Миссис Хотон-Миллер, ваша дитя в группе риска. Я уверен, что самое момент задействовать кого-нибудь еще.

– Если вас их вызовете, я повторю им ответ в слово то, что только который говорила вам.

– Миссис Хотон-Миллер…

– Сколько единовременно ваша сестра ее видели, мистер Филдинг? – Таня прислонилась задом к кухонной плите. – Вы что, знаете ее лучше, чем я? И это, наверное, вы ночь повторно не смыкали глаз, ожидая ее возвращения домой? Это вы потеряли сон? Объяснялись по поводу ее поведения с учителями и полицейскими? Извинялись пред продавцами за украденные вещи? Покрывали долги по ее кредитной карточке?

– Трудные подростки чаще других попадают в беду.

– Моя дочь – филигранный манипулятор. Она наверняка с кем-нибудь из своих друзей. Как всегда. И я могу гарантировать, что через день-два Лили несомненно объявится здесь, пьяная в хлам, среди ночи, или постучится в дверь Луизы вымолить денег, и тогда вас сызнова целуйся пожалеете, что она нашлась. Но, так или иначе, кто-либо из нас впустит ее в дом, и она полноте умолять прощения, и каяться, и лить крокодиловы слезы, а уже путем ряд дней симпатия притащит до хаты свою кодлу и что-нибудь украдет. И так до бесконечности. – Таня тряхнула головой, откинув назад золотистые волосы, и вызывающе поглядела на Сэма. – Мистер Филдинг, я была вынуждена перекинуться к психологу, ради осилить хаос, некоторый Лили внесла в мою жизнь. А мне и так очень трудно спрашивать с ее братьями и их… поведенческими проблемами. Но психотерапия помогает вас осознать одну весть важную вещь: в какой-то секунда приходится в первую кортеж проявить внимание о себе. Лили сделано хватит за глаза взрослая, дабы самой допускать решения…

– Она еще ребенок, – возразила я.

– О да, все верно. Ребенок, которого ваша сестра средь ночи выгнали из своего в домашних условиях на улицу. – Таня Хотон-Миллер выдержала моего созерцание с непоколебимым спокойствием человека, уверенного в собственной правоте. – Нельзя разрознивать постоянно лишь только на черное и белое. Как бы нам сего ни хотелось.

– Но вы, похоже, ни на йоту не обеспокоены? – Я гневно сверкнула на Таню глазами.

Но Таня Хотон-Миллер пусть даже бровью не повела:

– Если честно, то нет. Мне не привыкать.

Я попыталась нечто сказать, но она меня опередила:

– Луиза, у вас прямо объединение спасительницы, не так ли? Но моя доченька не нуждается в том, с целью ее спасали. А если и так, то меня не может не смущать ваша биография.

Я задохнулась от возмущения, и Сэм как на пожар обнял меня за плечи. У меня поуже вертелся на языке никуда не годный ответ, но Таня Хотон-Миллер успела обернуться ко мне спиной.

– Ладно, – подтолкнул меня к двери Сэм. – Пойдем отсюда.


Несколько часов да мы с тобой катались по Вест-Энду, циклично сбрасывая скорость, так чтобы присмотреться в лица шумных, нерешительно стоящих на ногах девиц и бездомных, кучкующихся под темными опорами моста. Мы заглядывали в ночные клубы, расспрашивая, не видел ли кто такой девочку с фотографии на моем мобильнике. Потом зашли в тот клуб, слабо Лили водила меня танцевать, а потом в парочку других – по словам Сэма, безутешно известных как место тусовок малолетних любителей выпить. Мы проезжали мимо автобусных остановок, дешевых забегаловок с фастфудом, но чем длительнее длились наши поиски, тем яснее ваш покорный слуга понимала, что отыскать Лили на суетливых улицах Центрального Лондона – больной номер. Она могла являться идеже угодно. Мне везде мерещилось ее лицо. Я снова отправила ей сообщение, а потом уже одно, где написала, что она немедленно ми нужна и мы ищем ее, а когда я добрались до моей квартиры, Сэм обзвонил порядочно больниц проверить, не поступала ли к ним такая пациентка.

Наконец я устроились на диване, поклевали какой-то еды, попили чая и остались мотать срок в гнетущем молчании.

– Я чувствую себя самым ужасным родителем на свете. А ведь автор этих строк ей хоть не мать.

Сэм наклонился вблизи ко мне:

– Ты не можешь себя винить.

– Нет, могу. Разве подходящий индивидуальность ловок прогнать с глаз долой на ночь смотря шестнадцатилетнего ребенка на улицу, не проверив, куда как некто пойдет?! – Я закрыла глаза. – Нет, я серьезно. Она может фигурировать идеже угодно. Ведь ее сноровка тягача сызнова не означает, якобы с ней нуль не случилось. Так? С ней может задаться то, что бывает с малолетними бродяжками, которые полностью исчезают, а потом их истлевшие останки находит шавка в ближайшем лесу.

– Луиза!

– Я проявила слабость. Не захотела ее понять. И не подумала о том, что она, в сущности, еще ребенок. Была ребенком. Господи, когда с ней что-нибудь случится, я себе в жизни сего не прощу! А там, на улице, какой-то бесталанный личность не откладывая выгуливает собаку и понятия не имеет, что вот-вот увидит такое, что может разбить его жизнь…

– Луиза! – Сэм положил руку ми на колено. – Прекрати! Кончай свое рондо. Да, Таня Миллер была порядком раздражена, но тем не менее, возможно, она права, и Лили или покатится по наклонной плоскости, или позвонит в твою калитка в три часа утра, и мы с тобой почувствуем себя круглыми дураками и обо всем забудем, но только до тех пор, все еще безвыездно не повторится сначала.

– Но почему возлюбленная не отвечает на звонки? Ведь возлюбленная все ж таки должна понимать, что я волнуюсь.

– Может, она потому и не отвечает на звонки. – Сэм посмотрел на меня исподлобья. – Подростки любят драматизировать. Вполне возможно, ей даже благостно понудить тебя подергаться. Послушай, пока ты да я еще сделали все, что могли. И… ми время идти. У меня раннее дежурство.

Он положил тарелки в раковину и прислонился к кухонному шкафу.

Я обратила на него элегичный взгляд:

– Прости. Не самое веселое початок для прочных отношений.

– Так ты считаешь, что нас с тобой связывают определенные отношения?

– Ну, я не совсем ведь имела в виду, – покраснела я.

– Да ладно тебе. Я шучу. – Он привлек меня к себе. – Я оценил твои активность доказать меня, что я нужен тебе чудовищно для секса.

От него эдак мирово пахло. И даже дух анестетика ни вот столько не мешал. Сэм поцеловал меня в макушку, и когда аз многогрешный услышала, как за ним тихомолком закрылась дверь, то уже, наверное, в сотый однажды задалась вопросом: где же ведь Лили?


После его ухода моя особа забралась на крышу. Я сидела в темноте, вдыхая букет жасмина, кто Лили посадила вкруг бака для воды, и осторожно провела рукой по крошечным лиловым головкам аубреции, свешивающейся вследствие кромка керамических горшков. Я вглядывалась в сонные улицы и неожиданно поняла, что ноги глядишь перестали дрожать. Я снова отправила информация Лили, а затем стала предстоять к отходу ко сну, каждой клеточкой ощущая давящую тишину квартиры.

В тысячный крат моя особа проверила телефон, потом, на всякий случай, имейл. Ничего. Хотя нет. Письмо от Натана.


Мои поздравления! Старик Гупник пока наутро сказал мне, что собирается представить тебе работу! До встречи на Нью-Йорке, подруга!

Глава 19

Лили

Питер заново ждет. Она смотрит из окна и видит его неподалёку машины. Он машет ей рукой и говорит:

– Ты мне должна.

Лили открывает остановка и бросает мнение в сторону магазинчика напротив, где Самир выставляет на улице рядышком дверей чемодан со свежими апельсинами.

– Отвяжись от меня, Питер.

Он делает недовольное лицо:

– Ты ведь понимаешь, что тебя ждет…

– Я рассчиталась с тобой сполна. Просто руки прочь меня в покое, хорошо?

– Лили, беда не подумав с твоей стороны… – Он выразительно поднимает брови.

Он продолжает ждать, и Лили становится не по себе. Ведь поуже путем тридцать минут должна вернуться Луиза. Питер, тот или другой неумолчно околачивается рядком дома, мамой клянусь в курсе. Но вот симпатия садится в машину и выруливает на главную дорогу, не удосужившись зачислить поворотник.

Питер высовывает из окна автомобиля руку с зажатым в ней телефоном. Сообщение.


Лили, куда опрометчиво.


Раскрути бутылочку. На первый мнение совершенно невинная игра. Она и еще фошка девочки из пансиона получили позволение смотаться в Лондон. Они украли губную помаду в «Бутс», купили суперкороткие юбочки в «Топ шоп» и бесплатно прошли в ночной клуб, поелику что-то были молоденькими и миленькими, а охранники на входе по большей части не задают лишних вопросов, коли вы пятеро и вы молоденькие и миленькие, а там внутри, уже нагрузившись ромом и кока-колой, познакомились с Питером и его друзьями.

В результате в два часа ночи они оказались в чьей-то квартире на Мэрилебон-роуд. Она толком не помнила, как туда попала. Они, присев в кружок, курили и выпивали. Она отвечала «да» на все, что ей предлагали. Песня Рианны из стереосистемы. Синее кресло-мешок, пахнувшее освежителем воздуха. Николь блевала в ванной, идиотка. Лили потеряла итог времени; 0:30, 0:17, 0:00… Затем бог знает кто предложил порезвиться в «Правду или риск».

Бутылочка раскрутилась, задев пепельницу, окурки и пепел оказались на ковре. Признание незнакомой девочки: в прошлом году на каникулах, в эту пору ее старушенция спала вблизи на двуспальной кровати, она занималась сексом по телефону со своим бывшим парнем. Вся компания складно ахнула в приступе притворного ужаса. Лили рассмеялась.

– Нет-нет, – сказал кто-то.

Питер не сводил с нее глаз. Сперва ей сие пусть даже польстило. Он был самым симпатичным парнем из всех. Скорее, мужчиной. Когда симпатия смотрел на нее, она отвечала ему смелым взглядом. Она вовсе не собиралась походить другим девчонкам.

– Крути!

Она передернула плечами, когда-когда бутылочка указала на нее.

– Риск, – сказала она. – Риск – благородное дело.

– Лили вовеки не говорит «нет», – заявила Джемайма.

Оглядываясь назад, Лили вспомнила, что при этих словах Джемайма вроде бы выразительно посмотрела на Питера.

– Ну ладно. Ты ведь в курсе, что это значит.

– Да неужели?

– Ой, это невозможно! – драматически всплеснула руками Пиппа.

– Ну тогда выбирай правду.

– Не-а. Ненавижу балакать правду. – Подумаешь! Она знала, что парни стушуются. И поэтому инда глазом не моргнула. – Ну и где? Здесь?

– Боже мой, Лили!

– Крути бутылочку! – приказал сам в области себе из парней.

Она не видела причин, дабы нервничать. Она была сколько-нибудь под кайфом, к тому же ей нравилось ограждать невозмутимость, в то минута как остальные девчонки квохчут, по правилам курицы, верещат и вообще ведут себя по-идиотски. Они такие фальшивые. Девчонки, которые могли выдирать противника на хоккейной площадке, резонерствовать о политике и о своей будущей карьере в области юриспруденции и морской биологии, в присутствии мальчиков неуклонно на глазах глупели, суетились и вели себя по-девчоночьи, непрерывно взбивали грива и подкрашивали губы, как свободно лишали себя индивидуальности.

–  Питер

– Господи! Питер, дружище! Это ты.

Парни оглушительно улюлюкают, воеже сохранить в тайне свое разочарование, а возможно, и облегчение, что сия черепок их миновала. Питер, медлительно поднимающийся на ноги, его узкие кошачьи иллюминаторы смотрят на нее поверху головы остальных. Судя по манере говорить, малец крутой. В отличие от других.

– Здесь?

Она передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Тогда в соседней комнате. – Он показал на дверь спальни.

Осторожно переступив чрез вытянутые обрезки подруг, под пьяные крики и свист симпатия направилась вслед за за ним в спальню. Одна из девчонок схватила Лили за щиколотку, уговаривая одуматься, но она высвободилась. Она шла под прицелом чужих взглядов, чуть бравируя своей лихостью. Риск. Риск – благородное рукоделие .

Питер закрыл за собой дверь, и Лили осмотрелась по сторонам. Постель была смята, узорчатое одеялишко выглядело так, чисто его не стирали годами, и от него пахнуло затхлостью. В углу лежала баган грязного белья, поблизости кровати виднелась переполненная пепельница. В комнате царила тишина, голоса за дверью на время стихли.

Она вздернула подбородок. Откинула отступать растительность и спросила:

– Ты действительно сего хочешь?

Он улыбнулся ленивой, насмешливой улыбкой:

– Я не сомневался, что в последний мгновение твоя милость пойдешь на попятную.

– С чего твоя милость взял, что я пошла на попятную?

Но ей бесконечно не хотелось сего делать. Его лицо еще не казалось ей таким красивым. Она видела лишь только студеный первоклассно зыркалки истинно бессердечный выгиб губ. Он демонстративно взялся за молнию на джинсах.

С минуту они стояли молча.

– Не хочешь, не надо. Мы просто выйдем отселе и скажем, что ты сдрейфила.

– Я не говорила, что отказываюсь.

– Тогда моя особа не понимаю, о чем речь.

Она вдруг перестала соображать. Голова основные положения втихую гудеть.

Лили ранее успела сто единожды пожалеть, что вообще семо пришла.

Он театрально зевнул:

– Лили, ты меня утомляешь.

Яростный биение в дверь. Голос Джемаймы:

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать. Давай. Мы можем лично без дальних разговоров применяться домой.

Он смотрел на нее в упор.

– Лили, ты вовсе не обязана сие делать, – передразнил симпатия Джемайму.

Лили стояла молча, конвульсивно соображая. Ну что полоз такого страшного может случиться – в худшем случае двум минуты? Две минуты, вычеркнутые из жизни. Нет, она не струсит. Она ему уже покажет. Она им по всем статьям до нынешний поры покажет.

Он непринужденно держит в руке бутылку спотыкач «Джек Дэниелс». Она берет бутылку, открывает и отхлебывает, не сводя с него глаз. Затем возвращает бутылку и тянется к поясу его джинсов.


Фото на память, а то не поверят .

Она слышит неосмотрительный изгиляющийся гик через гомон в ушах, чрез периалгия в затылке, так как симпатия нерушимо схватил ее за волосы. Но все, трамвай ушел. Похоже, в точности ушел.

Она поднимает голову и слышит шарабанка камеры мобильного телефона.


Пара сережек. Пятьдесят фунтов наличными. Сотня фунтов. Его аппетиты растут. Он отправляет ей сообщения.


Интересно, а что будет, коли мы размещу сие в «Фейсбуке»?


Когда симпатия видит фотографию, ей хочется плакать. Он посылает ей фотомордочка паки и снова: ее лицо, налитые кровью шары с размазанной окрест тушью. Эта штука у нее во рту. Когда Лиза дома, надо хоронить телефон с гербом под диванную подушку. Телефон стал радиоактивной, токсичной вещью, которую годится поддерживать под рукой.


Интересно, а что подумают твои друзья?


После сего случая девочки перестали с ней разговаривать. Они были в курсе произошедшего, поскольку, нет-нет да и Лили присоединилась к остальным гостям, Питер продемонстрировал фотографию всей честной компании. Он еще медленно без особой надобности неестественно поправлял молнию на джинсах. Она сделала вид, якобы ей наплевать. Девочки уставились на фото, потом – в ужасе на нее и поспешно отвернулись, и по их глазам возлюбленная зараз поняла, что их рассказы о минетах и сексе с таинственными партнерами не более нежели вымысел. Они были чисто фальшивыми. И врали обо всем.

Никто не считал ее храброй. Никто не восхищался тем, что она не струсила. Она была без затей Лили, потаскуха, женщина с членом во рту. И при одной мысли об этом ливер попросту завязывались узлом. Она хлебнула вновь спотыкач и мысленно послала всех к черту.


Встречаемся в «Макдоналдсе» на Тоттенхэм-Корт-роуд.


Мама сменила замки от входной двери. Лили значительнее не могла вынимать деньжонки из маминого кошелька. И они заблокировали вход к сберегательному счету.


У меня пуще синь порох нет.

Ты что, нимало за дурака меня держишь, фунфырик богатенькая девочка?


Маме ввек наиболее не нравились те серьги «Mappin and Webb». Лили надеялась, что та хоть не заметит их пропажи. Конечно, мамулечка сделала умильное лицо, когда-когда Тупой Урод Фрэнсис преподнес ей в подарок серьги, но после симпатия пробурчала, что не понимает, на какого хрена было сторговать что ей бриллианты в форме сердца, когда-никогда до сей времени знают, как это безвкусно, да и вообще, ей гораздо более идут серьги в виде подвесок.

Питер посмотрел на переливающиеся камни так, как Лили предложила ему мелочь, что обычно дают на сдачу, и небрежно сунул серьги в карман. Он ел бигмак, и у него остался майонез в уголке рта. Всякий раз, как она видела Питера, ее начинало тошнить.

– Может, пойдем встретимся с моими приятелями?

– Нет.

– А как насчет того, так чтобы выпить?

Она покачала головой:

– Ну все. Это последнее. Серьги стоят до некоторой степени тысяч.

Он скорчил недовольную рожу:

– Следующий однажды принесешь наличку. Реальную наличку. Лили, я знаю, где ты живешь. И знаю, что у тебя возлюбленная есть.

Ей казалось, что она вовеки не избавится от него. Он слал ей эсэмэски в неурочное время, лишая ее сна. И ту фотку, сызнова и снова. Негатив фотографии уж въелся в сетчатку глаза. Она бросила школу. Начала пить с первыми встречными и шляться по клубам, притом прежде без особого желания. Все, что угодно, лишь бы не оставаться tete-а-tete со своими мыслями и не слышать акустический отбой телефона. Она переехала туда, где он, по идее, не должен был ее найти, но он как ни говорите эврика ее и часами сидел в машине рядышком с домом Луизы, посылая тем самым молчаливое сообщение. Лили ажно вводные положения рассуждать о том, дай тебе произносить Луизе. Но что могла выработать Луиза? Ведь Луизка самоё по себе была воронкой несчастий. Поэтому Лили открывала и тут же закрывала рот, при случае Бог помог начинала намереваться встречь с бабушкой или интересоваться, что Лили ела на завтрак. Что ж, уделывать нечего, придется недавно ухитряться самой.

Иногда Лили лежала без сна и гадала, что было бы, если бы папаня остался жив. Она могла свободно вообразить себя его образ. Папа бы мамой клянусь схватил Питера за шкирку и велел даже если вблизи не подходить к его маленькой девочке. А затем папа бы обнял ее и сказал, что все хорэ хорошо, что она в безопасности.

Но только вряд ли гора стал бы всегда сие делать. Потому что-нибудь возлюбленный был озлобленным квадриплегиком, которому аж не хотелось жить. Увидев те фотки, он бы жив не буду содрогнулся и сказал, что она ему лишше не дочь.

Но она не могла его за это винить. Скорее всего, она поступила бы аккуратно так же.

Когда в последний единовременно симпатия шиш не принесла Питеру, он принялся галдеть на нее лично посредь Карнаби-стрит, обзывая ее никудышной, шлюхой, тупой маленькой потаскушкой. Он тут-то остановил свою машину около с ней, а она уж выпила двушник двойных виски, так как боялась с ним встречаться, а когда некто принялся на нее орать и говорить, что она целое врет, тяжко заплакала:

– Луиза меня вышвырнула. Мама меня вышвырнула. У меня нуль черта с два!

Мимо, отводя глаза, поспешно проходили люди. Никто не остановился. Никто ни плошки не сказал, потому что в том, что парень орет на пьяную девицу в Сохо в пятницу вечером, не было нисколько необычного. Питер выругался и решительно повернулся к ней спиной, ровно и впрямь собирался уйти, но она знала, что об этом позволено было лишь мечтать. А затем большая черная устройство затормозила непосредственно посредь проезжей части и резко развернулась, ослепив их белыми огнями. С тихим жужжанием опустилось хрусталь со стороны водителя.

– Лили?

Она узнала его всего только путем пару секунд. Мистер Гарсайд. Он был когда-то связан по бизнесу с ее отчимом. Его начальник? Партнер? Он перевел мнение с нее на Питера:

– У тебя всё-таки в порядке?

Она покосилась на Питера и осторожно кивнула.

Мистер Гарсайд ей не поверил. Она сразу поняла. Он припарковался у тротуара, преддверие машиной Питера, и направился к ней, круглый из себя такого типа представительный, в темном костюме. Его окружала биополе властности и непрошибаемой уверенности. Лили глядишь вспомнила, как мама раз говорила, предлогом у него убирать являющийся личной собственностью вертолет.

– Лили, как насчет того, чтоб подсунуть тебя домой?

Питер посмотрел на нее и приподнял руку, в которой держал телефон, слово в слово на дюйм. Чтобы возлюбленная знала.

И тогда симпатия открыла рот, и все, что она бог не обидел дней держала в себе, вырвалось наружу.

– У него в телефоне моя нехорошая фотография, и он угрожает проявить ее моим знакомым, и он требует денег, а у меня нуль не осталось. Я отдала ему все, что могла, и у меня истинно нисколько не осталось. Помогите мне, пожалуйста!

У Питера глазищи полезли на лоб. Такого дьявол воочью не ожидал. Но Лили сие не волновало. Она была на грани отчаяния и очень устала, ей больше не хотелось поддерживать таковой нагрузка в одиночку.

Мистер Гарсайд окинул Питера пристальным взглядом. Питер выпрямился и напряг плечи, будто прикидывая, как бы побыстрей свалить отсюда.

– Это правда? – спросил мистер Гарсайд.

– Иметь в телефоне фотки знакомых девиц вовсе не преступление, – ухмыльнулся Питер. Жалкая бравада.

– И я сие прелестно знаю. Но вымогать таким образом деньги – самое нынешнее преступление. – Мистер Гарсайд говорил спокойным тоном, не повышая голоса, чисто дискутировать непристойные фотографии промежду толпы на улице было для него в порядке вещей. Он сунул руку во внутренний карман. – Итак, сколько стоит надлежит заплатить, с целью твоя милость исчез?

– Что?

– Твой телефон. Сколько твоя милость за него хочешь?

У Лили перехватило дыхание. Она растерянно переводила воззрение с одного на другого. Питер обескураженно уставился на мистера Гарсайда.

– Я предлагаю оплатить наличкой за твой телефон. При условии, что существует единственная переписывание фотографии. Так?

– Мой телефон не продается.

– Тогда, новобрачный человек, надо просигналить тебя, что я собираюсь перейти в полицию и установить твою моська по данным о регистрации твоего автомобиля. А у меня ужас несть друзей в полиции. Весьма… высокопоставленных друзей. – Он улыбался, но его вино нимало не походила на улыбку.

А из ресторана наизворот со смехом высыпала веселая компания. Питер посмотрел на Лили, кроме на мистера Гарсайда. И упрямо выставил поначалу подбородок:

– Пять штук.

Мистер Гарсайд, тот или иной в который раз полез во внутренний карман, улыбнулся и покачал головой:

– Я так не думаю. – Он вытащил кошель и отсчитал пачку банкнот. – По-моему, сего больше нежели достаточно. Похоже, ты уже полностью получил свое вознаграждение. А теперь телефон, пожалуйста.

Питера как бы загипнотизировали. После секундного колебания спирт вручил мистеру Гарсайду телефон. Вот так просто. Проверив, на месте ли сим-карта, мистер Гарсайд сунул интертелефон в карман и открыл для Лили калитка автомобиля.

– Лили, полагаю, тебе время от сего места уезжать.

Она послушно залезла вовнутрь и услышала худо слышит кровная обида закрывшейся двери. И вот они ранее рванули с места, оставив оцепеневшего Питера позади. Похоже, Питер, как и Лили, так и не смог до конца поверить, что это не сон. Лили уставилась в зеркало заднего вида, наблюдая за тем, как фигура Питера становится всё-таки поменьше и меньше.

– Ты в порядке? – не глядя на нее, поинтересовался мистер Гарсайд.

– И это… все?

Покосившись на Лили, мистер Гарсайд снова-здорово посмотрел на дорогу:

– Полагаю, что да.

Она не могла поверить. Она не могла поверить, что опасность, нависавшая над ней столько недель, могла бытийствовать устранена чисто беспричинно просто. Она повернулась к нему, неожиданно почувствовав беспокойство:

– Я вас адски прошу, всего-навсего не говорите маме с Фрэнсисом.

Он слегка нахмурился, задумавшись:

– Ну, если твоя милость этак хочешь…

Она облегченно вздохнула. И тихо сказала:

– Спасибо большое.

Он погладил ее по коленке:

– Опасный парень. Лили, ты бы ведь некогда поаккуратнее выбирала себя друзей.

И, не дав ей опомниться, который раз положил руку на рычаг переключения передач.


Он даже глазом не моргнул, при случае возлюбленная сказала ему, что ей некуда идти. Он привез ее в отель в районе Бейсуотер и спокойно переговорил с администратором, какой вручил ей разъяснение от номера. У нее можно подумать утес с души свалился, от случая к случаю мистер Гарсайд не стал сулить ей застопориться у него дома. Ей не хотелось никому нуль объяснять.

– Я заеду за тобой завтра, когда-когда твоя милость протрезвеешь, – произнес он, пряча кошелек в карман пиджака.

Она с трудом дотащилась до номера 011, не раздеваясь, повалилась на кровать и проспала четырнадцать часов подряд.


Он позвонил сказать, что встретится с ней за завтраком. Она приняла душ, достала из рюкзака какие-то одежда и даже прошлась по ним утюгом, так чтобы смотреть малость сильнее презентабельно. Правда, утюжить возлюбленная не умела; такую работу издревле выполняла Лена.

Когда симпатия спустилась в ресторан, мистер Гарсайд уж сидел за столиком с недопитой чашкой напиток бодрости и читал газету. Он выглядел старше, чем она думала: редеющие вихры на макушке, дрябловатая шея. В последний в один из дней симпатия видела его на корпоративном мероприятии на скачках, где Фрэнсис перебрал со спиртным и ее мамулечка злобно шипела на него кто ни попало раз, в некоторых случаях вблизи ни души не было, что не ускользнуло от внимания мистера Гарсайда, кто многозначительно посмотрел на Лили, чисто желая сказать: «Ох уж ми сии родители!»

Она села в пику него, и он моментально опустил газету:

– М-да. Ну и как мы ныне себя чувствуем?

Ей было сильно неловко, как прошлой в ночь симпатия вела себя больно медянка театрально. Устроила бессчетно шума из ничего.

– Намного лучше, спасибо.

– Хорошо спала?

– Очень хорошо, спасибо.

С минуту спирт немигающе разглядывал ее, сдвинув на нос очки.

– Надо же, как официально!

Она улыбнулась. Она понятия не имела, что ей делать. Слишком уже чудеса было очутиться tete-а-tete с коллегой отчима. Официантка предложила ей кофе, и Лили не стала отказываться. Она покосилась на стойку со шведским столом для завтрака. Интересно, а за это должно платить? Мистер Гарсайд, похоже, догадался, что ей не по себе.

– Пожалуй, тебе не мешало бы одну крошку подкрепиться. Не волнуйся. Все оплачено.

И снова уткнулся в газету.

Лили мучил вопрос, расскажет ли возлюбленный родителям. А еще – что он ес с телефоном Питера. Ей хотелось верить, что мистер Гарсайд остановил свою большую черную машину на набережной Темзы, открыл остановка и швырнул интертелефон в темные бурные воды. Ее самым большим желанием было ни в жизнь более не видеть в таком случае самое фото. Она поднялась и взяла со стойки круассан и фрукты. Она вдруг почувствовала, что просто умирает с голоду.

Пока симпатия ела, он читал газету. И ей стало быть любопытно, как они выглядят со стороны. Наверное, как самые обычные батяня с дочкой. Интересно, а у него поглощать дети?

– А вам что ли не надо бытийствовать на службе?

Он улыбнулся, официантка налила ему до этот поры кофе.

– Я сказал им, что у меня важная встреча, – произнес он, отложив в сторону газету.

Она смущенно поерзала на стуле:

– Мне надо откопать какую-нибудь работу.

– Работу… Ну-с, и какую именно?

– Не знаю. Я типа завалила экзамены.

– А что думают по этому поводу твои родители?

– Они не… Я не могу… В данный миг они мной не слишком довольны. Я живу у подруги.

– А ты не можешь тама вернуться?

– Не сейчас. Моя подруга в свой черед в данный время мной не слишком довольна.

– Ох, Лили, – вздохнул он.

Мистер Гарсайд уставился в окно, воочью черт знает что прикидывая в уме, а там бросил соображение на свои шикарные часы. Еще немного подумав, позвонил в офис и сообщил кому-то, что задерживается на встрече.

Она ждала, что будет дальше.

– Ты закончила? – Он положил газету в портфель и поднялся с места. – Тогда пойдем и составим план.


Она не ожидала, что он зайдет к ней в номер, ей было неспособно за царивший тама бардак: мокрые полотенца на полу, отстойная дневная перемещение на экране орущего телика. Она поспешно убрала что в ванную, остальное засунула в рюкзак. Он притворился, так сказать ни ложки не заметил. Просто стоял, устремив исчезнувший воззрение в окно, а когда симпатия напоследях села на стул, повернулся к ней с таким видом, будто лишь не откладывая разглядел убранство номера.

– Очень недурственный отель, – сказал он. – Я обычно останавливался здесь, нет-нет да и у меня не было сил быть получи возвратном пути в Винчестер.

– Это там, где вы живете?

– Это там, где живет моя жена. Да. Мои дети ранее давным-давно выросли.

Он поставил портфик на пол и присел на краешек кровати.

Лили наскороту вскочила и взяла с прикроватного столика записная книжка для гостей отеля, на случай коли придется самую малость записывать. Звякнул ее мобильник, она взглянула на экран.


Лили, позвони мне. Просто позвони. Целую, Луиза.


Поспешно сунув телефон с гербом в задний карман, Лили снова-здорово села и приготовилась писать.

– Ну и что вас думаете касательно того, что я вас сказала?

– Я думаю, Лили, что ты оказалась в весьма щекотливой ситуации. Откровенно говоря, ты еще ультра- молода, в надежде работать. Сомневаюсь, что кто-нибудь захочет тебя нанять.

– Но я благодушный работник. Добросовестный. Я могу бегать за садом.

– Ухаживать за садом! Отлично, возможно, тебе удастся определиться садовницей. Но позволит ли подобная занятие прокормиться – это уже непохожий вопрос. У тебя имеются рекомендации? Ты когда-нибудь работала на каникулах?

– Нет. Родители издревле выдавали ми стоит денег на карманные расходы.

– Мм… – Он побарабанил рукой по колену. – Насколько ваш покорный слуга понимаю, у тебя непростые взаимоотношения с отцом, да?

– Фрэнсис ми не родной отец.

– Я в курсе. И мне вот и все известно, что несколько недель взад твоя милость ушла из дома. Крайне прискорбная ситуация. Крайне прискорбная. Тебе, надлежит быть, ужас одиноко.

У нее нахраписто запершило в горле, и на секунду ей показалось, личиной мистер Гарсайд полез в карман пиджака за носовым платком, но это оказался не платок, а телефон. Телефон Питера. Мистер Гарсайд постучал по нему раз, впоследствии уже раз, киноискусство загорелся, она увидела свое фото. И сердце одновременно словно бы остановилось.

Он щелкнул по телефону, увеличив изображение. Ее щеки залились краской. Он смотрел на фотографию, казалось, целую вечность.

– А ты точно была ужас бермудный девочкой, однако так?

Лили автоматически сжала рукой покромка покрывала. С пылающим передом возлюбленная подняла голову и посмотрела на мистера Гарсайда. Он не сводил зеницы с фотографии.

– Очень бермудный девочкой. – Наконец симпатия перевел на нее заискивающий взгляд, его голос звучал вкрадчиво. – Пожалуй, в первую ряд нам нелишне устроиться с тем, как ты будешь воздавать со мной за телефон и номер в отеле.

– Но… – начала она. – Вы не говорили…

– Ой, да мирово тебе, Лили! Такая прожженная девица, как ты, не может не знать, что в нашей жизни нисколько не дается даром. – Он снова посмотрел на изображение на экране. – Похоже, тебе сие не впервой… Ты определенно виртуоз своего дела. – (Лили почувствовала, как завтрак подкатил к горлу.) – Видишь ли, я могу являться тебе куда полезен. Приютить тебя, нонче твоя милость не встанешь на ноги, помочь произвести нарезка на-гора по карьерной лестнице. А взамен попрошу не так медянка и много. Quid pro quo [23]  – ты ведь знаешь сие выражение? Вас в школе мертвяк учили латыни, да?

Она резко поднялась с места, потянувшись за рюкзаком. Но мистер Гарсайд схватил ее за руку. И медленно убрал зуммер в карман.

– Лили, начинать не будем горячиться. Мы же не хотим, чтоб эту маленькую фотографию увидели твои родители, да? Одному Богу известно, что они могут о тебе подумать. – Он небрежно похлопал по покрывалу недалеко с собой. – На твоем месте я бы порядком обдумал нижеуказанный шаг. Ну вот. Почему бы нам не…

Лили метко вскинула руку, освободившись от его липких пальцев. Она распахнула дверка номера, выскочила открыто и, размахивая рюкзаком, стремглав помчалась по коридору.


В Лондоне даже если в предрассветные хронометр основательно кипит жизнь. Она видела автомобили, с нетерпением поджимающие на дороге ночные автобусы, такси, петляющие в потоке транспорта, мужчин в деловых костюмах, возвращающихся на дом или продолжающих сидеть, не обращая внимания на молчаливых уборщиков, в кабинетах наглядно освещенных офисных высоток. Она шла с опущенной головой, волоком за собой рюкзак, время через времени забегая закусить в ночные заведения быстрого питания, где низко надвигала на лоб башлык и делала вид, личиной читает газету, затем что знала, что всегда найдутся желающие провалиться за ее туалет и завязать разговор. Брось, крошка, я только пытаюсь бытийствовать дружелюбным .

И все сие миг возлюбленная прокручивала в голове утренние события. Что не так в ее поведении? Что за флюиды от нее исходят? И что в ней кушать такого особенного, вследствие чего всё-таки принимают ее за шлюху? Мистер Гарсайд назвал ее прожженной девицей, от этих несправедливых слов невтерпеж желательно плакать. Она словно съежилась, бесовница ненавистью к нему. Одержимая ненавистью к себе.

Воспользовавшись своей ученической карточкой, она ездила на поездах метрополитен до тех пор, сей поры климат подземки не сделалась чересчур пьяной и лихорадочно нездоровой. Тогда возлюбленная решила, что наверху хорошенького понемножку немного безопаснее. Остальное времена симпатия шла пешком – по мерцающей неоновыми огнями Пикадилли, по-под покрытой свинцовой пылью Мэрилебон-роуд, мимо вибрирующих ночных баров Камдена, – широким шагом, с целеустремленным видом, сколько-нибудь с большими паузами ходьба лишь только тогда, в отдельных случаях цирлы начинали страдать от безжалостных лондонских тротуаров.

Когда симпатия вовсе выбилась из сил, пришлось поканючить об одолжении. Она переночевала у своей подруги Нины, но Нина задавала очень бессчётно вопросов, и было полностью невмочь слышать, как та кучеряво болтает внизу с родителями, в то пора как Лили, самая перестарок девчурка на всем белом свете, в это миг отмокает в ванне, чтоб отделаться от въевшейся в волосы грязи. Лили ушла моментально со временем завтрака, пускай бы Нинина мама, обратив на нее чуткий исходный взор, уважительно предложила остаться уже на одну ночь. Две ночи возлюбленная провела на диване у девушки, с которой в свое момент познакомилась в клубе, но та делила квартиру с тремя мужчинами, и Лили не могла дать позволение себя набраться сил и нормально заснуть, а потому сидела, вполне одетая, обняв себя за коленки, и до зари смотрела брехло с выключенным звуком. Еще одну Никта возлюбленная провела в хостеле Армии спасения, слушая, как за перегородкой переругиваются двум девицы, и крепко сдавливая под одеялом рюкзак. В хостеле сказали, что можно провести душ, но ей не хотелось покидать заплечный мешок без присмотра в шкафчике. Она поела бесплатного супа и ушла. Но в основном симпатия нетрудно бродила, тратя при этом последние деньга на дешевый капуцин и макмаффины с яйцом. Она утомилась и оголодала настолько, что ей выходит бедственно догадываться и быстро реагировать, нет-нет да и мужской элемент из подворотни отпускали в ее адресок скабрезные словечки, а персонал дансинг просил не засиживаться за чашкой чая: как хорошего понемножку, юная леди, посидели и будет.

И все сие момент симпатия ломала голову над тем, что говорят ее отец с матерью и что скажет им мистер Гарсайд касательно пирушка фотографии. Она буквально видела потрясенное ряшка матери и то, как Фрэнсис медленным темпом качает головой, можно представить нисколько другого от Лили и не мог ожидать.

Она была таковой идиоткой.

Ей следовало что плохо лежит телефон.

Ей следовало побить его ногой.

А заодно и мистера Гарсайда.

Ей не следовало выходить на дурацкую квартиру того парня, и вести себя как форменная дура, и ломать свою дурацкую жизнь. На этом самом месте возлюбленная обыкновенно начинала плакать, и натягивать убор как можно внизу на лоб, и…

Глава 20

– Она – что? – В молчании госпожа Трейнор слышалось сомнение и, вроде (хотя, наверное, в последнее миг автор этих строк стала жирно будет мнительной), осуждение, ввиду моя персона в очередной однова не смогла поберечь то, что ей дорого. – А вы пробовали звонить?

– Она не отвечает на звонки.

– И она ажно не пыталась снестись с родителями?

Я закрыла глаза. Я до смерти боялась сего разговора.

– Она проделывала такое и раньше. Миссис Хотон-Миллер уверена, что Лили объявится с минуту на минуту.

Миссис Трейнор переварила полученную информацию:

– Но вы – нет.

– Миссис Трейнор, тут явно вещь не так. Конечно, я не ее мать, и все же… – азы моя особа и внезапно осеклась. – Но, так или иначе, не велено работать сложа руки. Поэтому автор этих строк собираюсь до сейте поры единовременно обрыскать улицы, ради найти ее. Я только хотела внести вам в известность о том, что происходит.

Она молчала не меньше минуты. А когда начатки говорить, ее голос звучал сдержанно, но в нем слышалась непривычная решительность:

– Луиза, вас не затруднит, до нежели вас уйдете, наградить ми комната телефона госпожа Хотон-Миллер?


Я позвонила сказать, что заболела, попутно отметив, что холодное «понимаю» Ричарда Персиваля прозвучало гораздо побольше зловеще, чем его обычные бурные возражения. Я распечатала фотографии: фотоснимок Лили из «Фейсбука» и наше селфи, которое симпатия сделала, когда-никогда я возвращались из клуба. Все утро моя персона колесила по центру Лондона. Я оставляла машину у тротуара с включенной аварийкой, а сама тем временем заглядывала в пабы, заведения быстрого питания, ночные клубы, где уборщики, трудившиеся в прокуренном полумраке, встречали меня подозрительными взглядами.

–  Вы, случайно, не видели эту девочку?

– А кто ею интересуется?

– Так вы ее видели?

– Вы что, из полиции? Мне не нужны неприятности.

Некоторые хоть находили извращенное блаженство в том, дабы нужно мной поиздеваться. Ой, та самая девочка! Каштановые волосы? Ну да, как бишь ее звали?.. Не-а. Никогда такую не видел . Похоже, ее вообще сам черт отроду не видел. И чем длительнее продолжались мои поиски, тем более безнадежной начинала представляться моя затея. Где, как не в Лондоне, полегчало просто-напросто раствориться? Кишащая людьми столица. Здесь не запрещается взойти в миллион дверей или смешаться с бесконечной толпой. Я задирала голову, смотря на высотные дома, и думала, что, бытовать может, собственно без дальних разговоров возлюбленная лежит в своей пижаме на чьем-то диване. Лили с легкостью подговорщик своя рука и не стеснялась упрашивать одолжения, так что неотложно возлюбленная могла составлять с кем угодно.

И все же.

Я сама хорошенечко не понимала, что мною движет. Возможно, острог умоисступление при мысли о халатном отношении Тани Хотон-Миллер к своим родительским обязанностям, возможно, вкус вины, что я не сумела проделать того, что, к моему крайнему неудовольствию, категорически не желала творить Таня Хотон-Миллер. Возможно, первопричина была в том, что я на собственной шкуре испытала, елико уязвимой может существовать юная девушка.

Однако, правильнее всего, мной двигала влечение к Уиллу. Итак, я шла пешком, и ехала на машине, и задавала вопросы, и вела с ним нескончаемый духовный диалог, а мое ляжка тем временем начинало болеть, и я, сидя в машине, давала себя передышку, и жевала черствые сэндвичи, и поглощала бесчисленные шоколадки, и пригоршнями глотала болеутоляющие, воеже хватило сил вышагивать дальше.

Уилл, куда-нибудь возлюбленная могла деться?

Что бы твоя милость есть на моем месте?

И как всегда: Прости. Я тебя подвела .


Я отправила Сэму сообщение.


Есть новости?


Сейчас, когда-когда мои мысли были неумолчно обращены к Уиллу, я не решалась напрямую болтать с Сэмом, считая себя в некотором роде предательницей. Хотя и сама внятно не знала, кого то есть в конце концов предаю.


Нет. Я обзвонил весь службы экстренной медицинской помощи Лондона. А что слышно у тебя?

Немного устала.

Бедро?

Ничего такого, что такое? возбраняется было бы переправить парочкой таблеток «Нурофена».

Заехать к тебе за дежурства?

Думаю, мне стоит удлинить поиски.

Только не ходи туда, пупок развяжется мы и сам не стал бы соваться. Чмоки.

Очень смешно. Чмоки-чмоки-чмоки.


– А ты искала в больницах?

Это звонила из колледжа моя сестра; у нее был пятнадцатиминутный антракт среди лекцией на тему «Изменения в политике пополнения доходных статей бюджета» и лекцией «НДС: европейская перспектива».

– Сэм говорит, что в больницы при медицинских институтах ни один человек с такой фамилией не поступал. Он задействовал на ее поиски кучу людей. – Во время разговора автор этих строк без устали оглядывалась, точно бы надеясь в глубине души, что Лили вот поэтому и есть выйдет из толпы ми навстречу.

– Как долго твоя милость ее сейчас ищешь?

– Несколько дней. – Я не стала оповещать Трине, что мне хоть во время оно порядком поспать. – Ну, я… э-э-э… отпросилась с работы.

– Так я и знала! Я знала, что из-за нее твоя милость влипнешь в неприятности. А начальник тебя тихонько отпустил? Кстати, что слышно относительно твоей новой работы? Той, что в Нью-Йорке. Ты прошла интервью? Только, для бога, не вздумай сказать, что забыла.

Я не сразу сообразила, о чем сие симпатия говорит.

– Ах, ты об этом. Да. Меня взяли.

– Тебя – что?

– Натан сказал, что они слыхать одобрили мою кандидатуру.

Вестминстер еще наводнили туристы, которые толклись рядком стоек с безвкусным барахлом, украшенным английским государственным флагом. Все мобильники и дорогие камеры были нацелены на окутанный маревом Вестминстерский дворец. Увидев идущего ко мне дорожного инспектора, я, грешным делом, подумала, что ненароком нарушила какой-то антитеррористический закон, тормозящий после этого парковаться, и поспешно показала рукой, что уже уезжаю.

Пауза в разговоре с сестрой затянулась. Наконец Трина нарушила молчание:

– Погоди-ка… Ты же не хочешь сказать, что ты…

– Трин, мне сейчас не до этого. Лили пропала. И я должна ее найти.

– Луиза? Послушай меня. Ты должна предполагать на эту работу.

– Что?

– Такой счастливый случай выпадает всего единожды в жизни. Лично аз многогрешный отдала бы однако на свете за возможность нахватать гарантированную работу в Нью-Йорке… И жилье. А ты единаче имеешь безочество заявлять, что тебе неотложно не до этого!

– Все не так просто.

Дорожный ревизор направлялся несомненно ко мне.

– Господи господи мой! В том-то и дело. Именно сие ваш покорный слуга и пытаюсь тебе втолковать. Каждый раз, как у тебя появляется допустимость подвигаться дальше, ты даешь фоновый движение и отказываешься от своего будущего. Словно… будто на самом деле тебе суммарно шиш не нужно.

– Трин, Лили пропала.

– Шестнадцатилетняя девица, которую твоя милость насилу знаешь, с полным набором родителей, а также бабушек и дедушек, свалила на пару дней, что, кстати, уже делала сколько раз и что адски классически для подростков. А ты уж готова по вине какой-то сикильдявки растратить самый громадный шанс, какой тебе от случая к случаю либо выпадал? Блин! Признайся, тебе без затей сердце не лежит никуда ехать. Ведь так?

– На что, сатана возьми, ты намекаешь?

– А на то, что тебе неизмеримо элементарнее придерживаться за свою тупую работу и при этом неусыпно ныть. Тебе неизмеримо уймись отбывать заключение на попе ровно, и ничем не рисковать, и думать, как от тебя, бедняжки, ровным в количестве ни ложки не зависит.

– Но я не могу видишь приближенно взять хоть и все бросить, не выяснив, что с Лили.

– Лу, ты в ответе за свою судьбу. И тем не менее тебя безостановочно выбивают из колеи события, которые твоя милость не в состоянии контролировать. Так в чем, собственно, дело? В чувстве вины? Ты что, до сих пор считаешь себя пред Уиллом в долгу? Ты что, наложила на себя епитимью? И теперь готова отказаться собственной жизнью, затем что не смогла спасти его?

– Ты не понимаешь…

– Нет. Я все офигительно понимаю. Я понимаю тебя лучше, чем ты сама. Ты не несешь ответственности за его дочь. Ты меня слышишь? Ее дела тебя никаким неудачно не касаются. И если твоя милость не поедешь в Нью-Йорк, о чем ми не насчет частностей горько говорить, отчего что-то до безумия чешется тебя убить, я перестану с тобой разговаривать. Навсегда.

Дорожный сюрвейер подошел к моему окну. Я опустила стекло, во всех отношениях своим видом показывая, что у меня крупный совещание с сестрой и я бы рада уехать, но мне не остановить сель ее слов, так что как собака извиняюсь. Он постучал по наручным часам, и я холуйски кивнула.

– Вот так-то, Лу. Подумай об этом. Лили не твоя дочь.

Разговор окончен. И я осталась сидеть, придурковато глядя на экран телефона. Затем поблагодарила дорожного инспектора и закрыла окно. А в голове негаданно всплыла фраза: Он единственный папа, которого моя особа впрямь помню.

Я завернула за угол, подъехала к автозаправке и принялась рыться в завалявшемся в машине потрепанном телефонном справочнике, пытаясь вспомянуть номинация улицы, которое упоминала Лили. Паймор, Пайкраст, Пайкрофт. Потом нашла на карте Сент-Джонс-Вуд. Интересно, а сколько оттоле шагать на одиннадцатом номере до этой улицы? Минут пятнадцать? Похоже, особенно то, что нужно.

Тогда ваш покорный слуга проверила фамилии подле с номерами домов на Пайкрофт-роуд. Есть! Номер полустолетие шесть. От волнения у меня скрутило живот. Я вставила отпирка в замок зажигания и выехала на проезжую часть.


И хотя на ружейный посередь резиденцией матери Лили и жилищем ее бывшего отчима составляло не больше мили, улицы, на которых находились их дома, отличались дружок от друга, как день и ночь. Если Сент-Джонс-Вуд – это шикарные особняки, оштукатуренные или из красного кирпича, стройные круг тиса и большие блестящие механизмы на подъездных дорожках, то Пайкрофт-роуд, где жил Мартюня Стил, представляла собою запустелый мебель двухэтажного Лондона, где растущие цены на объекты недвижимости начисто не коррелировали с внешним видом последних.

Я медленно проехала мимо автомобилей под навесом перевернутого мусорного бака и наконец нашла поприще для парковки рядком небольшого в домашних условиях с террасой в викторианском стиле, точные копии которого дозволительно было встретиться в любом районе Лондона. Краска на входной двери облупилась, на верхней ступеньке крыльца валялась детская лейка. Боже, сделай так, так чтобы Лили оказалась здесь, в уме взмолилась я. Целая и невредимая.

Я вышла из машины и поднялась на крыльцо.

Из-за двери доносились звуки фортепьяно – аккорд, повторяющийся паки и снова, – приглушенные голоса. Поколебавшись, я неуверенно нажала на кнопку звонка, и музыка вдруг смолкла.

Шаги по коридору – и дверь распахнулась. На пороге возник щетинистый старик планирование сорока, в клетчатой фланелевой рубашке и джинсах.

– Да?

– Простите, я хотела узнать… Лили, случайно, не у вас?

– Лили?

Я улыбнулась и протянула ему руку:

– Вы Мартин Стил, да?

Мужчина окинул меня пристальным взглядом и, замявшись, ответил:

– Возможно. Но с кем имею потерять честь разговаривать?

– Я друг Лили. Я… пытаюсь с ней связаться. Вот я и подумала, что она может существовать у вас. Или что вы, вероятно, знаете, где ее искать.

Он нахмурился:

– Лили? Лили Миллер?

– Ну да.

Мартиня Стил задумчиво потер подбородок и, оглянувшись на дом, сказал:

– Не могли бы ваш брат минуточку подождать?

Он исчез за дверью, в надежде отдать указания кому-то, сидевшему за фортепьяно. Когда воинственный заново вышел на крыльцо, его подопечный заиграл гаммы перво-наперво робко, но потом постоянно больше выразительно.

Прикрыв за собой дверь, посвященный Марсу Стил хоть сколько-нибудь наклонил голову, ровно пытаясь добраться до сути муж вопрос:

– Я прошу прощения. Вы меня несильно озадачили. Вы друг Лили Миллер, да? Но почему ваша сестра ищете ее у меня?

– Потому зачем Лили говорила, что время от времени заходит к вам в гости. Вы ведь… были ее отчимом?

– Неофициально, конечно, но в каком-то смысле да. Однако сие конъюнктура давным-давно минувших дней.

– И вы музыкант? Водили ее в детский сад? Но вы тем отнюдь не менее поддерживаете с ней отношения, да? Она утверждала, будто бы вас были весть дружны. Что вызывало явное неудовлетворение ее матери.

– Мисс… э-э-э… – прищурился Мартин.

– Кларк. Лиза Кларк.

– Мисс Кларк. Луиза. В последний разок моя особа видел Лили Миллер, нет-нет да и ей было число лет. Таня решила, что для всех нас полноте не чета мгновенно разорвать любые контакты.

Я изумленно вытаращила глаза:

– Так вы утверждаете, что она у вас не появлялась?

Он на секунду задумался.

– Да, однажды симпатия приходила, сколько-нибудь полет назад. Но это было не самое удачное времена для визита. У нас намедни родился ребенок, и я пытался пофигачить преподавательскую деятельность, да и вообще, положа руку на сердце, я толком и не понял, чего, собственно, она от меня хотела.

– Значит, с тех пор ваша милость не виделись и не разговаривали, да?

– Если не считать праздник короткой встречи, то да. Как она поживает? У нее что, неприятности?

А из дома до нас доносились звуки фортепьяно: до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. До, си, ля, соль, фа, ми, ре, до. Вверх и вниз.

Я помахала ему рукой, пятясь книзу по лестнице:

– Нет. Все прекрасно. Извините за беспокойство.


На следующий бал автор этих строк паки колесила по Лондону, всецело проигнорировав звонки от сестры и имейл от Ричарда Персиваля с пометками: «Срочно» и «Лично». Я каталась до тех пор, доколе от напряжения не покраснели шары и я не поняла, что езжу по заколдованному кругу и что у меня закончились финансы на бензин.

Домой аз многогрешный вернулась уж за полночь, ультимативно обещав себе, что попью чая, дам полчаса отгулять глазам, возьму банковскую карту – и снова в путь. Я сняла туфли, приготовила себя тост, но еда не полезла в горло. Тогда мы проглотила единаче двум таблетки обезболивающего и прилегла на диван, пытаясь придать строй в голове. Может, я что-то упускаю? Ведь должен же фигурировать треншальтер к решению проблемы. У меня стучало в висках и сосало под ложечкой от непреходящего чувства тревоги. Какие улицы моя персона забыла проверить? А что, ежели возлюбленная еще покинула Лондон?

Пожалуй, момент воззвать в полицию. Другого выхода нет. Пусть меня считают идиоткой и паникершей, но я не вправе испытать счастье безопасностью Лили. Я откинулась на подушки и на пять минут закрыла глаза.


Три часа погодя меня разбудил телефонный звонок. Я моментально выпрямилась, плохо понимая, на каком пишущий эти строки свете. Взглянув на загоревшийся экран, я прижала радиотелефон к уху:

– Алло?

– Мы нашли ее.

– Что?

– Это Сэм. Мы нашли Лили. Ты можешь приехать?


В вечерней суматохе впоследствии разгромного проигрыша футбольной команды Англии, что сопровождалась пьяными драками с последующими телесными повреждениями, ни один человек не заметил худенькую девочку в толстовке с надвинутым на лоб капюшоном, которая спала в уголке, вытянувшись во всю длину на двух стульях. И только эпизодически медсестра, отвечающая за очередность медицинской помощи, стала своими руками ревизовать пациентов, бог знает кто растолкал девочку, и та нехотя призналась, что оказалась здесь, так как тутовник тепло, черство и безопасно.

В результате Сэм, привезший в больницу старуху с астмой, заметил девочку, которую расспрашивала медсестра, у стойки регистратуры. И, проинструктировав нонкомбатант не отпускать беглянку, бросился звонить мне. Обо всем этом возлюбленный доложил мне, в некоторых случаях пишущий эти строки ворвалась в отделение экстренной медицинской помощи. Толпа в приемной начатки поэтапно рассасываться, детишек с высокой температурой ранее поместили совместно с родителями в боксы, а пьянчуг отправили по домам проспаться. В приемном отделении остались всего-навсего жертвы ДТП и пациенты с колото-резаными ранами.

– Они дали ей чая. Вид у нее абсолютно измученный. Похоже, она радуется потенциал попросту как ни в чем не бывало отсидеться, – сказал Сэм и, заметив, как я встрепенулась, добавил: – Расслабься. Они ее не отпустят.

Я трусцой бежала по коридору. Сэм старался не отставать. И вот передо мной Лили собственной персоной, можно представить ставшая поменьше ростом, с волосами, заплетенными в спутанную косичку, с пластиковой чашкой в худеньких ручках. Рядом с ней сидела сестра, просматривавшая папки с историями болезни. Увидев меня и идентифицировав Сэма, она наградила нас теплой улыбкой и уступила нам место. Ногти Лили, как я успела заметить, были черными от въевшийся грязи.

– Лили? – Я поймала созерцание ее темных измученных глаз. – Что… что такое? случилось? – (Она со страхом посмотрела на меня, затем на Сэма.) – Мы тебя кругом искали. Мы были… Боже мой, Лили! Где ты пропадала?

– Прости, – шепнула она.

Я покачала головой, пытаясь вручить ей понять, что больше на нее не сержусь. Что это однако не важно. И все остальное в свой черед не важно. Главное, что она цела и невредима.

Я протянула к ней руки. Она заглянула ми в глаза, сделала деяние визави и прижалась к моей груди. Я сжала девочку в объятиях, чувствуя, как ее беззвучные всхлипывания смешиваются с моими. Все, что мне неотложно оставалось делать, – это благодарить Бога и, обращаясь к Небесам, в воображении повторять: Уилл. Уилл, мы нашли ее.

Глава 21

В ту первую нощь моя персона уложила Лили в свою постель, и она проспала беспробудным сном восемнадцать часов. Проснувшись, с намерением отобедать супа и помыться, она отключилась снова на восемь часов. Я легла на диване, заперев входную дверь, мучимая страхами, что она опять-таки исчезнет, даже если аз многогрешный выйду на улицу или сделаю сколь-нибудь резкие движения. Сэм заезжал к нам дважды, до и после дежурства. Он принес молоко, проверил, как там Лили, впоследствии ась? ты да я одну каплю пошептались в прихожей.

Я позвонила Тане Хотон-Миллер сообщить, что ее дочка безбедно нашлась.

– А я все же вы говорила. Но вы меня не хотели слушать, – ликующе произнесла она, и я выключила телефон, не дав ей или, фигурировать может, себя выговорить лишнее.

Я позвонила госпожа Трейнор и услышала судорожный, продолжительный дых облегчения. Она даже на время потеряла приношение речи.

– Спасибо, – к концу проговорила возлюбленная сдавленным голосом. – Когда ваш покорнейший слуга смогу завернуть с ней повидаться?

И я наконец-то открыла имейл от Ричарда Персиваля, кой сообщал ми следующее:


Поскольку вас еще было произведено три официальных предупреждения, то, учитывая ваше безответственное подход к работе и неспособность выдерживать оговоренные контрактом требования, директорат бара «Шемрок равным образом кловер» (аэропорт) приняла вотум сейчас же порвать с вами совершенно трудовые отношения.


Он также просил меня как можно поскорее возвернуть униформу (включая парик), так как в противном случае с меня хорошенького понемножку взыскана полная тариф искомой униформы.

Я открыла имейл от Натана.


Где, сатана возьми, тебя носит? Ты видела муж новейший имейл?


Подумав о предложении мистера Гупника, я со вздохом закрыла компьютер.


На третий день, проснувшись на диване, я обнаружила, что Лили исчезла. У меня оборвалось сердце, но тут аз многогрешный увидела, что окно в коридоре открыто. Поднявшись по пожарной лестнице, я обнаружила, что Лили сидит на крыше и смотрит на город. На ней были пижамные штаны, которые автор этих строк постирала, и мешковатый лапша Уилла.

– Привет, – приблизившись к Лили, сказала я.

– У тебя убирать доза в холодильнике, – заметила она.

– Сэм со «скорой».

– И ты полила цветы.

– Это тоже его заслуга.

Она кивнула, словно бы синь порох другого и не ожидала услышать. Я опустилась на скамью, и какое-то пора я без труда сидели в уютной тишине, вдыхая благоухание лаванды, высунувшей из тугих зеленых почек лиловые головки. Все растения в моем маленьком садике на крыше в настоящий момент цвели пышным цветом. Лепестки и трепещущие листья оживляли мышастый асфальт.

– Прости, что оккупировала твою постель.

– Тебе симпатия была нужнее.

– Ты развесила свою одежду. – Лили сидела, поджав ноги, копна симпатия скрупулезно воротила за уши, но лицо ее оставалось бледным. – Самую красивую.

– Ну, полагаю, это ты навела меня на мысль, что не стоит укрывать ее в коробках.

Лили покосилась на меня и грустно улыбнулась, и от этой ее улыбки у меня защемило сердце.

День обещал фигурировать жарким, даже если уличные звуки были как будто приглушены ласковым солнцем. Тепло сделано проникало в окна, делая очевидный атмосфера белесым. Где-то внизу протарахтел мусоровоз, прокладывающий отвали под аккомпанемент гудков и мужских голосов, по тротуара.

– Лили, что происходит? – оглядка спросила я, не желая выступать цена обличительницы. – Конечно, я понимаю, что не имею карт-бланш задавать тебе вопросы. Ведь аз многогрешный не член твоей семьи и вообще побочный тебе человек, но я балдеж вижу, что происходит неизвестно что ахти плохое, и я чувствую… одним словом, я чувствую, что между нами установилась некая связь, потому-то твоя милость кардинально можешь доверить со мной тем, что у тебя наболело. – (Лили сидела потупившись и упрямо молчала.) – Я не собираюсь тебя судить. И не собираюсь никому отправлять сюжет нашего разговора. Я только… Просто твоя милость должна знать, что иногда небесполезно сорвать валун с души. Тебе мгновенно достанет легче. Обещаю. Мало-помалу твои печали пройдут, как дурной сон.

– И кто где-то считает?

– Я. Лили, мне ты можешь рассказать все. Ничего не скрывая. Правда.

Она мельком посмотрела на меня и тотчас же отвернулась.

– Тебе сего не понять, – проронила она.

И тогда до меня беспричинно дошло.

Улица внизу когда-то в диковинку притихла, хотя, бытовать может, это я нежданно-негаданно оглохла, сохранив жилка слышать просто-напросто в пределах разделявших нас нескольких дюймов.

– Я хочу раззвонить тебе свою историю, – начала я. – Только единственный персона на земле был в курсе, затем что долгие годы аз многогрешный не решалась ни с кем поделиться. Но, признавшись ему, я взглянула на мир вокруг, в том числе и на себя, другими глазами. И давай договоримся так. Ты в своем праве, не хочешь откровенничать – не надо. Но я тебе доверяю и открою свою тайну. Надеюсь, мой опыт тебе поможет.

Я ждала, что Лили начнет возражать, или сделает круглые глаза, или скажет, что ей сие по барабану, но она как только обняла себя за коленки и стала чутко слушать. Она слушала муж история о девочке-подростке, которая одним прекрасным летним ввечеру мало перестаралась с алкоголем в том месте, где, по ее мнению, было совсем безопасно, и пила возлюбленная не одна, а в компании подруг и воспитанных милых мальчиков из приличных семей, и атмосфера окрест царила праздничная, непринужденная и чуть-чуть сумасбродная, что правда до тех пор, в эту пору со временем первоочередной рюмки девчужка не обнаружила, что подруги бог знает куда испарились, гордая усмешка сделался звонче и развязнее, а объектом шуток стала еще возлюбленная сама. И я рассказала Лили, не вдаваясь в подробности, чем закончился оный вечер, как сестра, ни слова ни говоря, отвела девочку домой, босую, в силу того что аюшки? туфли возлюбленная потеряла, с кровоподтеками в интимных местах и с зияющей дырой на месте воспоминаний о тех страшных часах; но воспоминания оказались очень живучи, они терзали ее, нависали над ней черной тенью, ежесекундно напоминая ей о том, что она самоё своим глупым, легкомысленным, безответственным поведением накликала тревоги на собственную голову. И даже потом, через бессчетно лет, перипетии того злополучного года накладывали отблеск на любой ее деяние и, что самое главное, на ее самооценку. Вот потому-то, закончила я, так важно, так чтобы нашелся человек, даровитый выговорить отнюдь простые слова: Нет. Это не твоя вина. Ты действительно ни в чем не виновата.

Я замолчала, тем не менее Лили продолжала пытливо на меня смотреть. И по выражению ее лица не мочь было догадаться, чтó возлюбленная обо всем этом думает.

– Лили, я не знаю, что с тобой случилось или происходит сейчас, – сторожко продолжила я. – И твоя предание мертвяк не имеет ни ложки общего с тем, что я тебе рассказала. Просто твоя милость должна понять: нет ничего такого, черт с ним даже если самого плохого, чем бы твоя милость не могла со мной поделиться. И клянусь, я в любом случае не выставлю тебя за дверь. Никогда. – Она по-прежнему настойчиво молчала. Тогда я, не желая ее смущать, встала и задумчиво посмотрела вдаль. – Знаешь, твой понтифекс недавно сказал ми ужас важные слова, которые пишущий эти строки в жизни не не забуду: «Некоторые ошибки… не мудрствуя лукаво имеют более последствий, чем другие. Но та воробьиная ночь не должна определять, кто вы».

– Мой папа. – Лили приподняла голову.

Я кивнула:

– Ладно, не хочешь говорить, не надо. Но в любом случае твоя милость должна помнить, что твой понтифекс был ни капельки прав. И последние недели, чтобы месяцы, не должны сказаться на твою жизнь. Да, я не слишком неплохо тебя знаю, но я не слепая и вижу, какая твоя милость яркая, забавная, добрая, умная. И если сумеешь повернуться спиной после прошлое, тебя ждет блестящее будущее.

– С чего твоя милость взяла?

– Ты похожа на него. Ты даже надела его джемпер, – шепотом добавила я.

Она подняла руку и задумчиво потерлась щекой о мягкую шерсть.

Я снова опустилась на скамью, в мыслях задав себя вопрос: не слишком ли в некотором расстоянии ваш покорный слуга зашла, заговорив об Уилле?

Но затем Лили сделала углублённый инспирация и тихим, каким-то чужим, невыразительным голосом выложила мне все. Рассказала о парне, и о том мужчине, и о фото на мобильном телефоне, и о том, как она бледной тенью бродила в неоновом свете по улицам ночного города. Она говорила и плакала, ежась от воспоминаний, ее лицо сморщилось, как у пятилетнего ребенка, и тогда моя особа придвинулась к ней и, сей поры симпатия облегчала передо мной душу, гладила ее по волосам, и выплеснувшиеся открыто болтология беспричинно полились бурным потоком, прерываемым всего только икотой и всхлипываниями. А когда Лили подошла к описанию последнего дня, она вцепилась в меня обеими руками, утопая в этом своем джемпере не по размеру. И она истинно тонула. Тонула в море страхов, вины и раскаяния.

– Прости, – всхлипнула она. – Мне очень жаль.

– Тебе не за что канючить прощения, – ответила я. – И не о чем сожалеть.


В тот концерт пришел Сэм. Он был адски веселым и милым, с Лили вел себя непринужденно, а когда симпатия сказала, что ей не хочется выбывать на улицу, он приготовил нам пасту со сливками, беконом и грибами, а после ужина да мы с тобой смотрели комедию о семье, которая заблудилась в джунглях, такая во странная околичности с нашей собственной семьей. Я улыбалась, и хохотала, и заваривала чай, но внутри у меня по сию пору бурлило и клокотало от злости, которую автор с трудом сдерживала.

И как только Лили легла спать, я поманила Сэма за собой на пожарную лестницу. Мы залезли на крышу, где нас определённо пустое место не мог услышать, и, усадив Сэма на кованую скамью, я выложила ему все, что несколько часов обратно рассказала ми Лили.

– Сэм, она боится, что это вовеки не кончится. Ведь мобильный телефон остался у него.

Еще никогда в жизни ваш покорнейший слуга не была в такой ярости. Весь вечер, глядючи невидящими глазами на экран телевизора, я прокручивала действие последних недель, которые в настоящее время представали передо мной в новом свете. Я вспоминала, как тот чувак всегда околачивался у подъезда, как Лили прятала от меня светофон под диванную подушку, как вздрагивала при каждом новом сообщении. Я вспоминала ее алогический описание о том, какое опрощение возлюбленная испытала, решив, что худшее позади, и об охватившем ее ужасе, когда-когда симпатия поняла, что попала из огня так точно в полымя. У меня не укладывалось в голове, как у взрослого человека могло ударять совести применить отчаянным положением капли юной девушки.

Сэм предложил ми сделать реверанс рядышком с ним, но мне было не усидеть на одном месте. Сжав кулаки и вытянув шею, я мерила шагами террасу. Мне хотелось раздирать и метать. Я готова была хлопнуть мистера Гарсайда. Заметив мое возбужденное состояние, Сэм поднялся и принялся разминать мои плечи, дай тебе по мере внутренние резервы родить меня в чувство.

– Мне реально охота его убить.

– Это можно свободно организовать.

Я оглянулась на Сэма проверить, шутит дьявол или нет. Похоже, так-таки шутит, к моему величайшему сожалению.

Тем временем на крыше получается конец прохладно, метель усилился, и я пожалела, что не надела куртку.

– Может, нам стоит стать в полицию? Это ведь самый истый шантаж, неужто нет?

– Он будет весь отрицать. А спрятать радиотелефон для него плевое дело. И если ее родительница говорила правду касательно мистера Гарсайда, то никто не поверит обвинениям Лили в адрес круглым счетом называемого столпа общества. Таким, как он, во всякое время удается выкрутиться.

– Но тогда как нам хапануть у него телефон? Фотографию нельзя не стереть. А иначе Лили не сможет идти дальше. – Я дрожала как осиновый лист. Сэм снял куртку и набросил ми на плечи. Куртка покамест хранила нехолодно его тела. – Мы не можем прямо-таки в такой мере заявиться к нему в офис. Ее родители неизбежно об этом узнают. А что, если бы отослать ему имейл? Написать – возвращай, бабушка сволочь, телефон, а не то гаже будет.

– Он вряд ли признается. И наверняка ажно не ответит на имейл, так чтобы не оставлять доказательств.

– Ох, похоже, деятельность дрянь! – простонала я. – Значит, ей придется выучиться один раз с этим жить. Возможно, нам удастся ей объяснить, что он не меньше ее заинтересован в том, чтоб замять эту историю. Да? Возможно, он просто избавится от телефона.

– И ты думаешь, она так свободно забудет?

– Нет. – Я устало потерла глаза. – Нет, я этого не переживу. Неужели этому говнюку всегда терпимый с рук?! Хитрый, низкий бэу конец с лимузином…

На меня резко нашло отчаяние. Если честно, я уже видела, что нас ждет дальше. Лили, ощетинившись, достаточно гнаться вызволиться от нависшей над ней тени прошлого. И от телефона с роковой фотографией зависело буквально все. Ее настоящее и ее будущее.

Думай!  – приказала ваш покорнейший слуга себе. Подумай, как поступил бы Уилл. Он бы ни за что не позволил этому гаду отправиться сухим из воды. Значит, мне следует выстраивать стратегию так, как это сделал бы Уилл. Я рассеянно следила за потоком транспорта, ползущего мимо мой дома. И подумала о большой черной машине мистера Гарсайда, курсирующей по улочкам Сохо. Подумала об этом негодяе, тот или другой легко и просто шагал по жизни в уверенности, что его ввек не прижмут к стенке.

– Сэм, – нарушила пишущий эти строки молчание, – скажи, а существует такое лекарство, от которого может застопориться сердце?

Мой вопрос на время повис в воздухе.

– Ради бога, признайся, что ты пошутила, – опомнившись, произнес Сэм.

– Нет. Послушай. У меня идея.


Сперва симпатия нисколько не сказала.

– Ты будешь в безопасности, – заверила моя особа Лили. – И никто нуль не узнает.

К счастью, она не стала задавать вопрос, который-нибудь ваш покорнейший слуга задавала себя вдругорядь и вновь с тех пор, как озвучила Сэму частный план. А с чего твоя милость взяла, что это сработает?

– Солнышко, я все офигительно продумал, – кивнул Сэм.

– И никто, кроме вас, не знает…

– Никто околесица не знает. Только то, что он тебя домогался.

– А у вас позже не будет неприятностей?

– Обо мне не беспокойся.

Нервно потеребив рукав, она прошептала:

– И вы не оставите меня с ним наедине?

– Ни на секунду.

Она задумчиво пожевала губу. Затем перевела мнение с Сэма на меня. И похоже, у нее созрело решение.

– Ладно. Давайте сделаем это.


Я купила копеечный мобильник, заплатив за него наличными, позвонила на работу отчиму Лили и узнала от его секретарши штучка мобильного телефона мистера Гарсайда под предлогом, что мы с ним слышно по рукам выпустить по стаканчику. В тот же вечер, еще до прихода Сэма, я послала Гарсайду сообщение.


Мистер Гарсайд, простите меня за то, что я вам позднее ударила. Я просто психанула. И теперь хочу безвыездно уладить. Л.


Он тянул с ответом аж полчаса. Наверное, хотел, чтоб Лили помучилась.


Лили, с какой стати моя особа потребно с тобой разговаривать? Ты повела себя по-хамски, и это позднее всего, что я для тебя сделал.


– Хрен моржовый, – пробормотал присоединившийся ко мне Сэм.


Я знаю. Извините. Но мне в сущности нужна ваша помощь.

Лили, это не улица с односторонним движением.

Понимаю. Просто вас застали меня врасплох. Мне нужно было промежуток времени подумать. Давайте встретимся. Я дам вы то, что вы хотите, но сперва вам должны возвернуть ми телефон.

Лили, ты не в том положении, с намерением требовать ми условия.


Сэм посмотрел на меня, наши зенки встретились, и я вводные положения выдавать в свет ответ.


Даже если… мы буду беда возмутительный девочкой?


Пауза.


Вот сегодня твоя милость меня фактически заинтриговала.


Мы с Сэмом переглянулись.

– Меня неотложно стошнит, – сказала я, продолжив печатать.


Тогда будущие времена вечером. Я пришлю вы адрес, коли буду согласно правилам знать, что моей подруги не будет дома.


Когда автор поняли, что ответа позволяется не ждать, Сэм убрал таксофон в карман и обнял меня.


Весь ниженазванный день-деньской автор этих строк места себя не находила от волнения, а Лили была как на иголках. Мы практически не притронулись к завтраку, и я разрешила Лили шмалить в квартире и, коли честно, с трудом справилась с искушением поклониться у нее сигаретку. Потом да мы с тобой посмотрели какой-то фильм, как-нибудь прибрались в доме, и уже к семи тридцати, в некоторых случаях пришел Сэм, у меня таково разболелась голова, что я не могла говорить.

– Ты послал адрес? – спросила мы Сэма.

– Ага.

– Покажи.

В сообщении были исключительно адресок моей квартиры и подпись в виде буквы «Л».

На что Гарсайд ответил:


У меня случай в городе, и я буду в дальнейшем махом в дальнейшем восьми.


– Ты в порядке? – спросил меня Сэм.

У меня скрутило живот. Стало горестно дышать.

– Я боюсь, что у тебя будут за нас неприятности. А что, кабы твоя милость засветишься? Ты потеряешь работу.

Сэм покачал головой:

– Ничего не случится.

– Эх, зря аз многогрешный втянула тебя в эту авантюру! Ты был таким добрым, а я отплатила тебе черной неблагодарностью, подставив под удар.

– Все будет хорошо. Расслабься и дыши глубже. – Сэм беспечно улыбнулся, но взгляд у него был напряженным.

И тут в комнату вошла Лили. Она облачилась в черную футболку, джинсовые шорты, черные колготки и ярко накрасилась. Она выглядела кошмарно красивой и при этом аспидски юной.

– Ты как, ничего? – спросил ее Сэм.

Она кивнула. Ее лицо, естественным путем чуток смуглое, нисколько как у Уилла, было в диковинку бледным. А глаза казались огромными.

– Все пройдет на ура. Уверен, это займет не больше пяти минут. И Лу не отойдет от тебя ни на шаг. Хорошо? – Голос Сэма звучал умиротворенно и ободряюще.

Мы чуть ли не десять однажды весь отрепетировали. Мне хотелось, дабы формулировка совершенно отскакивал у Лили от зубов.

– Я знаю, что делаю.

– Отлично, – сказал Сэм, сцепив руки. – Без четверти восемь. Пятиминутная готовность.


Он оказался пунктуален, нужно подать ему должное. В 20:01 зазвонил домофон. Лили лихорадочно вздохнула, а когда моя персона сжала ее руку, сказала в переговорное устройство:

– Да-да. Она ушла. Поднимайтесь.

Похоже, он не догадался, что она приготовила ему ловушку.

Лили впустила его внутрь. Я наблюдала за ней с подачи приоткрытой двери спальни и видела, как дрожит ее рука, поворачивающая разъяснение в замке. Гарсайд пригладил копна и оглядел прихожую. На нем был благонравный дымчатый наряд и дорогая рубашка. Сунув во внутренний наперсный мешок ключи от машины, он просканировал квартиру бусинками глаз. Я непроизвольно стиснула зубы. Какой подходящий старец горазд бомбить девочки, которая впору ему во внучки? Ведь спирт постарше ее по меньшей мере на сорок лет. И вообще, как у него сколько угодно совести вынуждать ребенка своего коллеги?

Он был напряжен и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я припарковал машину за домом? С ней сносно не случится?

– Думаю, нет, – шумно сглотнула Лили.

– Так ты думаешь? – Он попятился в сторону открытой входной двери. Он явно относился к той породе мужчин, что считают, личиной орудие является неотъемлемой частично его самого. – А как насчет твоей подруги? Или кто дальше сызнова домохозяин этой квартиры. Они точно не вернутся?

Я затаила дыхание. И почувствовала на пояснице твердую руку стоявшего за спиной Сэма.

– Ой нет! Все будет в порядке. – Лили как с неба свалился обезоруживающе улыбнулась. – Она еще целый век не вернется. Входите, не стесняйтесь, мистер Гарсайд. Вы что-нибудь выпьете?

Он посмотрел на нее так, примерно в узловой раз видел.

– Как официально! – Он сделал деяние на первых порах и закрыл за собой дверь. – У тебя снедать скотч?

– Сейчас посмотрю. Проходите в гостиную.

Лили направилась в сторону кухни, Гарсайд, снимая на ходу пиджак, – за ней. Когда они напоследях оказались в гостиной, Сэм вышел из спальни, протопал в своих тяжелых ботинках по коридору и запер входную дверь, положив звякнувшие ключи в карман.

Гарсайд обалдело повернулся и увидел у себя за спиной Сэма, а рядом с ним – Донну. Картина маслом. Два парамедика в одинаковой униформе застыли как вкопанные пред дверью. Он посмотрел на них, позже на Лили и явно смешался, пытаясь понять, что происходит.

– Здравствуйте, мистер Гарсайд, – выйдя из спальни, сказала я. – Полагаю, у вас лакомиться нечто, что следует отдать обратно моему другу.

У Гарсайда на лбу в один миг выступила испарина. В мгновение ока возлюбленный стал мокрым как мышь. Я даже не думала, что такое возможно. Он принялся выискивать глазами Лили, но она спряталась за мою спину.

Тем временем к нам присоединился Сэм. Мистер Гарсайд едва-едва доставал ему до плеча.

– Телефон, пожалуйста.

– Вы не имеете компетенция ми угрожать.

– Мы вам не угрожаем. – Я чувствовала, как сильно бьется сердце. – Мы только хотим унаследовать отступать телефон.

– Вы заблокировали ми выход, что я расцениваю как угрозу.

– Вы ошибаетесь, сэр, – вмешался в разговор Сэм. – Если бы пишущий сии строки вас поистине угрожали, то не преминули бы сообщить, что мы с моей коллегой можем связать вам торчмя в этом месте и сделать вы инъекцию дихипранола, тот или другой замедляет биение и приводит к полной остановке сердца. Вот это было бы реальной угрозой, тем более аюшки? ноль без палочки не станет снимать допрос бригаду парамедиков, пытавшихся вам спасти. А дихи